Киран избегает моего взгляда.
— Я-я не могу. Ты больше не сможешь смотреть на меня по-прежнему. Это... неправильно.
Теперь сердце разбивается по-настоящему.
— Киран, я знаю, кто ты. Ты добрый, умный, талантливый, невероятно милый парень с самой чистой душой, которую когда-либо встречала. Ничто из того, что ты скажешь, не заставит изменить мое мнение.
— Нет, ты не понимаешь. Это... — он сглатывает, и, клянусь, выглядит так, будто его вот-вот стошнит. — Это мерзко, Лайла. Ты будешь думать, что я... грязный.
Я сажусь на колени, нежно беру его за щеки и заставляю посмотреть мне в глаза. Сердце подпрыгивает к горлу, когда я вижу там стоящие слезы.
— Ты не грязный.
Слова звучат мягко, но в них вложена вся убежденность, на которую только способна. Потому что я знаю. Что-то глубоко внутри просто знает. Я не могу этого объяснить, но даже не нужно, чтобы Киран произносил это вслух. И требуются все силы, чтобы меня не вырвало.
— О-он, эм... мамин... ее друг... — слова обрываются, он резко садится, внезапно начав задыхаться. Хватается за грудь, рука дрожит.
Из-за этого движения плед падает. Я торопливо укрываю его снова, понимая, что быть обнаженным и уязвимым в такой момент – это последнее, что Кирану нужно.
Я зарываюсь пальцами в его волосы у основания шеи, чувствуя испарину на коже.
— Вдох на четыре счета, милый. Глубокий вдох, просто дыши вместе со мной. Все хорошо, теперь ты в безопасности.
Он мотает головой, отчаянно моргая. И от того дикого ужаса, что искажает его лицо, по щекам катятся слезы, хотя я знаю, что должна быть сильной.
Прочистив горло, я снова прошу:
— Через нос, милый, вот так. Раз, два, три, четыре, задержи, — я задерживаю дыхание вместе с ним, не разрывая зрительного контакта, а затем медленно выдыхаю; Киран повторяет за мной.
— О-он...
Теперь уже я качаю головой, понимая, что Киран, возможно, никогда не сможет произнести эти слова вслух, не задохнувшись от паники.
— Все хорошо, милый, — шепчу я, успокаивающе поглаживая его шею большим пальцем. — Тебе не нужно ничего говорить, Киран. Я знаю, — делаю вместе с ним судорожный вдох, позволяя увидеть ту абсолютную, сокрушительную боль, что разрывает меня на части, и повторяю: — Я знаю.
Вот почему Киран так остро отреагировал на несправедливость в деле Эмми – на несправедливость по отношению ко всем жертвам.
Потому что правосудие вершится слишком редко.
А даже когда вершится, искалеченные люди все равно остаются парализованными страхом и травмой, потому что чудовищные преступления навсегда и необратимо меняют их психику.
Никакое правосудие не способно стереть то, что было сделано.