— А этот? — нахожу еще один.
— Хлыст.
Еще один.
— Ее ремень.
И еще.
— Каблук.
Дыхание прерывается; плечи начинают судорожно трястись.
Киран обхватывает меня руками, прижимая к своему обнаженному телу.
— Тссс, — он целует меня в висок. — Вот почему я не хотел...
Я отстраняюсь и умоляюще смотрю ему в глаза, заставляя выслушать:
— Я сказала, что справлюсь, и это правда. Я могу нести тяжесть вместе с тобой, Киран. Могу разделить твою боль и страдания. Но не проси не оплакивать то детство, которого тебя лишили. То, через что ты прошел, – это кромешный ужас, и я хочу прочувствовать каждую каплю ненависти и боли за то, что с тобой сотворила эта чертова дьяволица, — я поднимаю руку к его лицу и большим пальцем стираю слезу, скатившуюся по щеке. — Позволь скорбеть по тому маленькому мальчику, который так и не получил заслуженной любви.
Я молчу какое-то время, давая словам осесть, а затем спрашиваю:
— Ты когда-нибудь заявлял на нее в полицию?
В его глазах проносятся тысячи мыслей, выдавая внутреннюю борьбу.
— Нет.
— Ты все еще можешь это сделать. Ей не место в приюте, Киран. Таких людей нельзя подпускать к детям даже на пушечный выстрел.
— Я знаю, но... — он пожимает плечами. — Всегда казалось, что если я расскажу, приют закроют, и дети останутся на улице.
— С чего ты взял? — мягко спрашиваю я.
Государство наверняка нашло бы замену, но я стараюсь подбирать слова максимально осторожно. Его рефлекторный отказ – прямое следствие годов насилия. Скорее всего, она внушила Кирану страх, который он несет в себе до сих пор, даже не осознавая этого.
Он хмурится.
— Ну, потому что она... потому что...
Я позволяю Кирану побыть наедине со своими мыслями, просто терпеливо жду, даря утешение своим присутствием. Позволяю перебирать пряди волос, заглядывать в мои глаза и видеть там абсолютное принятие, готовность сражаться за него так, как никто и никогда не сражался.
Он слишком долго хранил эти секреты в себе. Я не стану заставлять его делать то, чего не хочет, но буду стоять за него горой.
Шумно выдохнув, Киран крепко зажмуривается, а затем заставляет себя открыть глаза.
— Наверное, какая-то часть меня всегда понимала, что ее издевательства – это не самое страшное.
Я хмурюсь.
— В смысле?
Он нервно теребит мои волосы, нога начинает дергаться.
— Киран? — осторожно зову я.
— Просто... то, что она делала, было не самым страшным из того, что со мной случалось.
Я перестаю дышать.
— А что было самым страшным? — слышу я собственный вопрос, но настолько страшно услышать ответ, что часть моего сердца словно отдаляется, пытаясь защититься от неминуемого смертельного удара.