Слезы непрерывным потоком катятся по щекам Кирана. Он кивает, умоляя одними глазами услышать все то, что хочет сказать, но физически не может. Наклонившись вперед, он прижимается лбом к моему лбу и делает глубокий вдох, сжимая уже не свою грудь, а мою руку.
— Вот так, Киран. Продолжай дышать, милый. Я с тобой.

Проходит тридцать минут, прежде чем Киран снова может говорить.
— Это часто случается? — спрашиваю я, протягивая ему стакан воды. Теперь он одет в самую любимую и уютную домашнюю одежду. Я знала: как только Киран начнет более-менее нормально дышать, ему жизненно необходимо будет почувствовать себя в максимальной безопасности и комфорте.
Я еще никогда не видела человека, который был бы так благодарен за спортивки и худи.
— В школьные годы постоянно. Я думал, что научился с этим справляться, но недавно они начались снова.
— Из-за Эмми?
Он покачивает головой.
— И да, и нет. В смысле, очевидно, все то, через что прошла Эмми, стало мощным триггером, поднявшим со дна кучу собственных воспоминаний. Но при этом было каким-то катарсисом – давать ей все то, чего сам отчаянно хотел в детстве, — он тяжело вздыхает, избегая взгляда. — Но если честно, большинство этого дерьма всплыло потому, что я чувствовал себя недостаточно хорошим.
Вина обрушивается на меня бетонной плитой.
— Киран, ты более чем хорош. То, что я отталкивала, никогда не было связано с тобой. Я просто боялась втянуть тебя во все это, потому что не заслуживаешь тащить мой багаж.
— Багаж? Лайла, у тебя нет никакого багажа.
— Ты узнаешь меня в тот период, когда стало лучше. Но это не значит, что у меня больше нет волчанки. Она будет всегда, и встречаться с человеком с таким диагнозом – это жизнь на пороховой бочке. Я не хотела обрекать тебя на это.
Киран ставит стакан и берет меня за руки.
— Значит, будем кататься на пороховой бочке вместе. Рядом с каждым сиденьем на американских горках есть второе, свободное.
Я фыркаю от его странной аналогии, но искренняя улыбка заставляет меня рассмеяться.
— Что ж, приятно знать, что у меня есть напарник для горок.
— На всю жизнь.
Мои щеки вспыхивают.
Запустив пальцы в волосы, Киран вздыхает.
— Насчет заведующей... Кажется, я должен объяснить, почему не заявил на нее. Если честно, тот факт, что промолчал, преследует меня каждый божий день. Ведь я ничем не лучше. Я знал, что когда уйду, издевательства продолжатся, и позволил этому случиться.
— Ты был не единственным, кто молчал, Киран, — шепчу я.
Он кивает, взгляд становится отсутствующим.
— Она... — его тихий, робкий голос разбивает сердце. — Она говорила, что если я расскажу... если кто-нибудь расскажет, то мы окажемся на улице. Говорила, что мы никому не нужны, что нас никто не любит, и этот приют – все, что у нас есть, — он закрывает глаза и болезненно кривится. — Я запер это так глубоко внутри, что даже забыл причину, по которой никому ничего и не рассказал, — он мотает головой. — Следовало сказать кому-нибудь раньше. Я должен был что-то сделать. Сколько детей...