Не хочу, чтобы меня бережно провожали к кушетке; не хочу ласковых прикосновений Кирана и ободряющих слов; не хочу подписывать бумаги и вслух соглашаться на обследование. Не хочу мертвой хваткой сжимать его ладонь, ловить поцелуи в лоб и слушать, какая я умница, пока датчик продвигается так глубоко, что внутри все пронзает острая боль.
Я не хочу здесь находиться.
Не хочу проходить через процедуру осмотра.
И меньше всего на свете желаю слышать ее вердикт. Ведь ничто и никто в мире не сможет меня утешить – я слишком хорошо вижу выражение лица доктора Монтари.
Киран тоже все замечает.
— Пожалуйста, просто скажите.
Собственный голос пугает: со стороны я кажусь совершенно... надломленной.
Выжженной изнутри.
Доктор Монтари извлекает датчик, стягивает перчатки и едва заметным кивком отпускает помогавшую медсестру. Она жестом предлагает приподняться, но я панически боюсь, что потеряю сознание, едва пошевелившись.
— Пожалуйста, — умоляю я, — говорите как есть.
Она опускает ладонь мне на руку, и от бесконечно печальной улыбки я мысленно готовлюсь к худшему, однако к последующим словам подготовиться невозможно.
— Лайла, мне очень жаль. Ткани яичников тяжело поражены рубцами. Судя по всему, присутствуют серьезные структурные изменения, а количество антральных фолликулов... они попросту отсутствуют.
— Что это означает? — жестко требует ответа Киран.
Доктор Монтари переводит взгляд с Кирана на меня, без ножа разрезая по живому:
— Извини, Лайла, но из-за повреждения органов... при полном отсутствии активных фолликулов... яичники больше не способны нормально функционировать.
— Скажите прямо, — задыхаясь, прошу я.
Мне жизненно необходимо услышать эти слова.
— Мне невыносимо жаль, Лайла, но анализы свидетельствуют об угасании функции яичников. С подобной клинической картиной естественное зачатие становится практически невозможным.
Первой срывается и начинает дрожать нижняя губа.
Следом – пальцы рук.
А после и сердце.
Оно колеблется на краю обрыва и летит прямиком в бездну, разбиваясь насмерть.
Из горла вырывается дикий, животный хрип – в нем нет ничего человеческого.
Так звучит крах всех надежд, безжалостно вырванных с корнем.
Так рушится совместное будущее, о котором мы с Кираном столько грезили.
Так заживо умирает душа.
И крик невозможно заглушить.
Доктор Монтари что-то произносит, но сквозь оглушительный звон в ушах я не различаю слов. Ошметки растерзанного сердца бьются в бешеном, рваном ритме, отчаянно пытаясь удержать меня на плаву.
Врач выходит, и сквозь пелену слез я вдруг замечаю Кирана. В его глазах стоят слезы, губы шевелятся, но до меня не долетает ни единого звука. Мир растворяется, вытесненный лавиной обрушившегося абсолютного отчаяния.