Последние слова затихают, обнажая ее неподдельное беспокойство.
Не я одна до ужаса боюсь нового обострения.
Включив громкую связь, я кладу телефон на диван и принимаюсь расставлять мебель в гостиной. Киран просил дождаться его возвращения, но я не собираюсь сидеть сложа руки. У него и без того забот невпроворот. К тому же в подобные минуты Эмми, кажется, вполне устраивает возможность поиграть в одиночестве. Киран переживает за нее, и вполне оправданно, но я поражаюсь тому, как быстро малышка освоилась. Она словно выдохнула с облегчением, – тело наконец-то получило долгожданную возможность расслабиться.
— Просто немного нервничаю, — тихо признаюсь я, стараясь, чтобы Эмми не подслушала.
— Ох, милая, с чего бы вдруг?
Сдвинув модули дивана к камину, я выпрямляюсь, до сих пор не веря, что способна на такое без внезапного приступа головокружения. Отключив громкую связь, я плюхаюсь на заново собранный диван.
— Пожалуй, «нервничаю» – не совсем то слово. Может... робею? Просто впервые знакомлюсь с кем-то без вечного клейма «больной девочки». Уверена, Белла рассказала Синди про Берлин, но до чего же странно здесь находиться, наводить порядок и не быть вынужденной...
— Проходить через очередные мучения?
— Вот именно, — соглашаюсь я, лениво теребя выбившиеся нитки на свитере. — Дико ощущать себя... нормальной. То есть, разве так вообще бывает? Или опять окажусь прикованной к постели, а ты будешь помогать краситься, потому что кости станут слишком сильно ныть? Или снова придется неделю приходить в себя после обычной попытки выйти в свет и пообщаться по-человечески? — поток слов изливается сам собой, прежде чем успеваю прикусить нижнюю губу. — Ладно, признаю, доля тревоги во мне есть.
— Тревожишься от того, что тебе наконец-то хорошо? — мягко и осторожно уточняет мама.
— Да, — признаюсь я.
Я не свожу глаз с Эмми, наблюдая, как та возится с куколкой и пластмассовой собакой. Должно быть, воображает себя и Бэмби. Стоит им оказаться в одной комнате, как становятся не разлей вода.
— Милая, кажется, тебе стоит проявить к себе немного снисхождения и просто принять собственные чувства. Ты столько упустила в жизни, что теперь разум, конечно же, бунтует, стоит заняться делами, которые прежде подтачивали здоровье. Потребуется время, чтобы перестроиться, но подобное вполне естественно.
Мамины слова ложатся на сердце исцеляющим бальзамом.
— Твоя правда, — я поднимаюсь, зажимаю телефон плечом и подхожу к журнальному столику, который каким-то немыслимым образом очутился у самой входной двери. — Наверное, я еще нескоро привыкну. Мама, да я в эту самую минуту тащу, черт подери, журнальный столик! Настоящий столик! А он вообще-то тяжеленный!