— Что ты с ней сделал?! — заорал я, потому что в груди всё горело, всё рушилось, всё превращалось в пепел.
Он попытался блокировать, но я был быстрее. Кулак врезался в скулу, потом в челюсть, и кровь брызнула снова, заливая его лицо, мои руки, пол.
— Ничего! — прохрипел он, отползая. — …Ничего такого, чего она сама не попросила.
Я зарычал. Схватил его за волосы, приподнял, занося кулак для нового удара. Он не защищался. Только смотрел на меня, и в его глазах плясало бешенство.
— Убью, — выдохнул я. — Убью, тварь!
Он вывернулся, ударил меня локтем в лицо, и я отлетел, почувствовав, как губа треснула, наполняя рот кровью. Тимур поднялся, вытирая лицо рукавом.
— Ты только всё рушишь! — выкрикнул он, тяжело дыша. — Понимаешь?! Всё, к чему ты прикасаешься, превращается в обломки! Она была права — ты псих! Тебе место в психушке! А лучше — в тюрьме!
Я вскочил, готовый броситься снова, но он отступил, выставив руку с пистолетом на меня.
— Я хочу посмотреть, как она посадит тебя, Клим. Как будет стоять и смотреть, как тебя уводят в наручниках. И улыбаться. Потому что ты заслужил это. Всё, что с тобой случится, — ты заслужил.
Он сплюнул кровь на пол, развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула, и в коридоре затихли шаги.
Я стоял на коленях, глядя на пол. Кровь капала с разбитых губ, смешиваясь с его кровью. Это было мерзко. Ничего общего я с ним иметь не хотел.
В этой лужице крови, валялся мой телефон. Экран разбит, но он ещё работал. В чёрном стекле отражалось мое лицо.
Шрамы. Старые, зажившие, но такие заметные в этом свете. Рассечённая бровь, след от шва на скуле. Лицо, которое я ненавидел. Лицо, от которого она убежала бы. Лицо, которое я прятал под маской.
Я смотрел на своё отражение и думал о том, как мечтал снять эту маску перед ней. Показать, кто я есть на самом деле. Думал, что, может быть, она поймёт. Примет.
Но это лицо никогда не снимет маску. Это и есть моя маска. Моё истинное обличье.
Я поднялся, подобрал телефон.
Она поехала в хранилище. У неё есть ключ. Она увидит всё: фотографии, вещи, коробки. Увидит, что я собирал её по кусочкам два года.
Я вышел на улицу. Ноги всё ещё шатало, но я держался. Вдох. Выдох. Холодный воздух обжигал лёгкие.
Я должен поехать к ней. Должен объяснить. Должен сделать так, чтобы она поняла зачем всё это. Но что я ей скажу?
Я сжал телефон, чувствуя, как осколки экрана впиваются в ладонь. Боль немного отрезвляла.
Нет. Я не поеду. Не сейчас. Потому что если я увижу её сейчас, в этом состоянии, я сделаю то, о чём пожалею. Я сделал ей больно? Нет. Я прикасался к ней только тогда, когда она позволяла. Но в моей голове сейчас было слишком темно. Слишком.