— Давай, — прошептала я, кусая губу. — …Ну давай же.
Файл наконец загрузился.
Оказалось, это видео.
Я нажала на треугольник «play», и экран на секунду потемнел, погрузившись в черноту, а потом засветился.
На видео Клим сидел в машине — в своей неизменной маске, с капюшоном, натянутым почти до самых глаз, и в чёрных перчатках, которые плотно облегали его пальцы. Салон тонул в полумраке, и только приборная панель светилась холодным синим светом, выхватывая из темноты его силуэт, но не позволяя разглядеть лица.
Он смотрел прямо в камеру, и сквозь узкие прорези маски я видела только темноту — ни блеска глаз, ни движения зрачков, ничего, что могло бы выдать его мысли или чувства. Несколько долгих секунд он молчал, а потом заговорил — спокойно, но с какой-то тяжестью в каждом слове:
— Прости меня. За весь страх, который ты испытала. Но больше всего я прошу прощения за то, что совсем не жалею о том, что жизнь свела нас. Жалею только, что это случилось именно таким образом.
Он откинулся на сиденье, и капюшон сполз ещё ниже — теперь лица не было видно совсем, только подбородок оставался на виду.
Я выдохнула и только сейчас заметила, что всё это время задерживала дыхание.
— Тимур — мой брат, — продолжил Клим, и его голос стал чуть тише, будто он говорил не столько для камеры, сколько для самого себя. — Он хотел, чтобы я пошёл за тобой в тот дом. Чтобы меня повязали. Посадили. А он остался бы с тобой — единственный, кому можно верить, единственный, кто тебя спас.
Глава 112
Он горько усмехнулся, скорее уголком губ, чем голосом.
— Я не хочу в тюрьму. Лучше уж…
Он не договорил. Мотнул головой, будто отгоняя от себя какую-то мысль, которая не должна была прозвучать вслух.
— Неважно.
Наступила пауза.
Потом он медленно потянулся к маске. Пальцы в перчатках аккуратно поддели ткань на шее, и я увидела его подбородок — чёткую линию нижней челюсти, губы и маленькую родинку над верхней губой. Капюшон остался натянутым на лоб, так что глаза по-прежнему тонули в тени, и это придавало его облику что-то мистическое, нечеловеческое.
— Я не прошу меня прощать, — прошептал он уже без динамика маски. — Я не имею на это никакого права. Но ты должна знать одну вещь: всё, что я делал — всё, абсолютно всё, — я делал только потому, что по-другому просто не умею.
Он говорил теперь своим настоящим голосом. Это был низкий, грудной, молодой голос.
И он не был страшным.
Я даже не знала, как его описать — он был… приятным. Тёплым, несмотря на всю тяжесть сказанных слов. И совсем не таким, как у Тимура: у того голос всегда звучал с хитринкой, с самоуверенностью, с ощущением, что он знает больше, чем ты. А голос Клима — спокойный, уставший… печальный, если прислушаться. Так разговаривают люди, которые давно перестали ждать от жизни чего-то хорошего.