— Я не умею жить по-человечески, — продолжал он. — Не умею говорить открыто, не умею доверять, не умею просить о помощи. Я умею только наблюдать со стороны. И защищать — даже тогда, когда меня об этом не просят.
Он стянул перчатки, провёл голой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость.
— Мы с Тимуром двойняшки. У нас одна кровь, но это никогда ничего не значило — ни в детстве, ни потом. Близкими мы так и не стали. Наверное, потому, что слишком разными выросли. Отец у нас был военным. Воспитывал в строгости. Мы тогда не знали, что эта строгость на самом деле называется жестокостью. Думали — норма. Ремень, угол, подзатыльники, приказы, которые нельзя обсуждать. «Мужчины не плачут», «Будь сильным», «Брат брату — опора». Последнее было его любимой фразой. Только опоры из нас двоих так и не вышло — мы скорее стояли на пути друг у друга. Всегда.
Он замолчал, будто погружаясь в те далекие воспоминания.
— В детстве мы постоянно дрались. Тимур всегда был любимчиком — потому что больше был похож на отца, умел улыбаться, когда нужно, и молчать, когда выгодно. А я был… Другим. И вечно виноватым. Даже когда драку начинал не я. Тимур умел сделать так, чтобы наказывали только меня одного.
Клим отвернулся к окну — там, за стеклом, была непроглядная темнота, в которой ничего нельзя было разглядеть.
— В университете мы с ним разъехались. Разные города, разные компании, разная жизнь… И тогда, на расстоянии, мы начали общаться нормально — без драк, без подстав, без вечной борьбы за отцовское одобрение. Я думал, что мы переросли это. Повзрослели. Что всё то детское дерьмо осталось в прошлом.
Он снова повернулся к камере, и в тени капюшона на мгновение блеснули мокрые глаза — всего на секунду, но мне хватило, чтобы понять, что они не пустые, не холодные, а полные давней, незаживающей боли.
— …А потом мы закончили учёбу. И жизнь разделилась на «до» и «после». Для нас обоих. Навсегда.
Наступившее молчание затягивалось. Я даже дотронулась до экрана, чтобы проверить, не конец ли это, но полоска времени продолжала ползти: оказалось, впереди ещё целых тридцать пять минут.
Клим на видео глубоко вздохнул и как-то весь сжался, будто хотел провалиться в темноту салона, стать её частью и исчезнуть.
— А дальше… если ты захочешь узнать нашу историю до конца, я расскажу. Если нет — можешь не смотреть, можешь стереть этот файл, сделать вид, что никогда меня не знала. Но, прошу тебя, пожалуйста, запомни одну вещь: я виноват. Во всём, что произошло. Но Тимур — не твой спаситель. Он никогда им не был и не будет.