Тимур носился по участку с друзьями — пацанами из соседнего посёлка, все на год-два старше нас. Они орали, кидались шишками, лазали по крыше сарая. Я не лез к ним. Меня не звали. Меня никогда не звали. Да и я не особо хотел возиться с ними.
Потом я услышал крик. Выглянул из-за яблони — Тимур стоял у отцовского гаража с баллончиком краски в руке. На воротах уже распустилась огромная, корявая надпись. Я не разобрал слов, но понял — это что-то нехорошее.
— Клим! — крикнул Тимур, увидев меня. — Иди сюда, поможешь.
Я не пошёл.
Он засмеялся, дописал ещё несколько букв, бросил баллончик в кусты. Друзья его уже смылись — кто через забор, кто через калитку. Остались только мы двое.
Вечером отец вернулся. Увидел надпись. Помню, как он сразу схватился за ремень.
— Кто это сделал? — спросил он. Голос спокойный, тихий. Это было страшнее всего.
Тимур молчал. Я молчал тоже — от страха язык прилип к нёбу.
— Я спрашиваю, — повторил отец. — Кто из вас это сделал?
— Это Клим, — выпалил Тимур. — Я видел. Он красил, когда ты уехал.
Я смотрел на брата и не узнавал его. Он стоял с честными глазами, развёл руками — мол, что я могу поделать, пап, я говорю правду.
— Я не красил, — выдавил я. — Это Тимур. Я видел. У него баллончик был.
— Врёшь, — спокойно ответил Тимур. — Ты всегда врёшь. Пап, он весь день ножом твоим тыкал в какую-то палку, я видел. И нож твой взял без спроса, и краску. Я был с друзьями весь день, а Клим один. Может, это он от нечего делать?
Отец перевёл взгляд на меня. Я стоял, сжимая в кармане финку, и чувствовал, как она жжёт дыру в штанине.
— Покажи руки, — гаркнул отец.
Я вытащил руки. На пальцах — следы краски. Серая, с металлическим отливом. Откуда? Я же не красил. Я не…
А потом вспомнил. Тимур подошёл ко мне днём, когда я строгал палку. Потрепал по плечу, сказал какую-то чушь. Он дал мне новую палку, а его ладонь была почему-то мокрой.
Следы остались. На мне.
— Это он ко мне прикасался! — попытался объяснить я. — Тимур испачкал меня специально!
— Но у Тимура руки чистые, — сказал отец.
Я посмотрел на брата — тот прятал кисти за спину. Потом медленно, нарочито медленно, вытащил их вперёд. Чистые. Конечно, чистые.
Меня бросило в жар, я бросился на него. Кулак врезался в скулу, Тимур охнул, отлетел к стене, но не упал. Он умел держать удар. Всегда умел.
Отец схватил меня за шкирку, рванул назад. Потом был ремень. Я не плакал — стиснул зубы и смотрел на Тимура. Он стоял, потирая скулу, и ехидно ухмылялся.
Отец наказал меня. За агрессию. За то, что поднял руку на брата. Кто покрасил его гараж — уже не столь неважно. Важно, кто первый взорвался, пуская в ход кулаки. Тот и виноват.