Вечером отец спросил: кто это сделал? Я сказал: Клим. У него в руках был нож, он целый день им тыкал. И я показал на его пальцы — в краске. Той самой, серой, с металлическим отливом. Которую я намазал на ручку ножа, пока он не видел, и отдал обратно ему.
Клим смотрел на меня. В его больших глазах было непонимание. А потом — боль. Он бросился на меня. Отец оттащил его, жестоко наказал.
Я стоял и смотрел. Мне нравилось мое маленькое возмездие.
Картинка резко сменилась.
Нам уже по пятнадцать. Мы в школьном коридоре. Клим стоит у окна, смотрит на стаю голубей во дворе. Я подхожу сзади, толкаю его в спину. Он не ожидает, летит вперёд, ударяется головой о подоконник. Кровь. Крики. Учителя бегут.
— Я случайно, — говорю я. — Мы играли.
Он не играл. Он никогда не играл. Просто девушка, которая нравилась мне, решила сидеть за партой именно с ним.
Опять возникает новая сцена.
Нам восемнадцать. Мы на лестнице общежития. Клим вернулся из армии — осунувшийся, с жёстким взглядом. Говорит, что устроился на работу. Я смеюсь: «Кем, грузчиком?» Он не отвечает. Я начинаю подкалывать его. Он не церемонится — сразу кулаком мне в живот. Но я быстрее. Он не знал, что я теперь тренер по самообороне. Уворачиваюсь и толкаю его. Клим падает с лестницы. Три ступеньки, невысоко. Он лежит на полу, смотрит на меня, и в его глазах — ненависть. Такая, что мне становится даже не по себе.
— Ты всегда был слабаком, — говорю я и ухожу.
Он не отвечает.
Я пытаюсь открыть глаза. Хочу, чтобы это все остановилось. Ведь если я все это вижу сейчас, это означает, что я подошел к концу своей киноленты под названием «жизнь». А я не хочу.НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ. Еще рано. Еще столько дел, которые я хотел сделать, столько чувств, которые я хотел испытать.
Но сейчас все, что я вижу, — темнота. Прилагаю все усилия, и мне с трудом удается приоткрыть глаза. Я лежу на сырой земле в осколках. Чистой кожи не вижу — все в крови. Свет от серого неба померк. Надо мной кто-то склонился.
Маленький. В грязной футболке. С ножом в руке.
Клим. Десятилетний.
Он протягивает мне руку. Ладонь грязная, в царапинах, в той самой краске — серой, с металлическим отливом.
— Держись, — говорит он. Голос тихий, спокойный. Без злости. Без обиды.
Я смотрю на его руку. Потом поднимаю глаза на его лицо. Он слегка улыбается. Он такой, каким был до того, как я научился делать ему больно.
Я протягиваю свою руку. Наши пальцы почти касаются.
И в последний момент я отдергиваю свою ладонь.
— Ненавижу тебя, — шепчу я.
Улыбка Клима меркнет, в глазах появляется сожаление. Он убирает руку и передо мной все меркнет. Темнота сжимается вокруг, становится плотной, как вода, как бетон, как… ничего.