Тимура воспитывал отец. С пеленок.
— Тимур — моя порода, — говорил Алексей, когда гости хвалили старшего сына за смелость и напор. — Из него выйдет толк. Не то что из этого.
И кивал в сторону Клима, который сидел в углу с книжкой и делал вид, что не слышит.
Тимуру нравилось быть на виду. Нравилось, когда хвалят, когда смотрят, когда восхищаются. Он был красивым мальчиком — русым, с правильными чертами лица и улыбкой, которая обезоруживала даже самых строгих учителей. Он умел нравиться. Он умел быть в центре внимания. И он быстро понял, что самый простой способ оставаться любимчиком отца — это быть лучше брата. Во всем. Всегда.
В пять лет Тимур впервые толкнул Клима. Тот упал, ударился головой о косяк, заплакал. Тимур стоял над ним и смотрел, как по щеке брата течет кровь. Внутри поднималось что-то странное — не жалость, нет. Удовлетворение от своей короткой власти.
— Он сам упал, — сказал Тимур отцу, когда тот пришел на крик. — Я даже не трогал его.
Алексей посмотрел на Клима, на Тимура. Клим плакал и тянул руки к матери. Тимур стоял с честными глазами, полными праведного возмущения.
— Не реви, — бросил отец Климу. — Сам виноват. Не умеешь на ногах стоять — не бегай.
Мать хотела было что-то сказать, но осеклась под его взглядом. Она отвела Клима в ванную, промыла рану, заклеила пластырем. Тимур стоял в дверях и угрюмо наблюдал.
***
Когда Тимуру стукнуло семь, отец начал с ним тренировки.
Не в секции, не с тренером — сам. Во дворе их дачи. Алексей расчертил площадку, поставил турник, выкопал яму с песком для прыжков.
— Мужчины должны быть сильными, — говорил он, пока Тимур отжимался на гравии, сдирая ладони в кровь. — Мужчины должны терпеть боль. Мужчины не плачут.
Клим стоял в стороне, сжимая в руках книжку, и смотрел, как брат пыхтит, краснеет, но не сдается. Отец не заставлял Клима тренироваться — он давно махнул на него рукой.
Тимур быстро понял: чтобы получать похвалу, нужно быть лучшим. Лучше всех в школе, лучше всех в спорте, лучше всех в глазах отца.
Он подставлял Климу подножки на переменах, прятал его рюкзак, рвал рисунки, которые тот с таким старанием рисовал вечерами. А когда Клим жаловался матери, Тимур смотрел на него с притворным удивлением:
— Я? Я ничего не делал. Он сам все теряет. Он неуклюжий.
И мама верила. Она всегда верила Тимуру — потому что он умел говорить убедительно, смотреть в глаза, улыбаться обезоруживающей улыбкой. Клим ненавидел его за это. И завидовал. Потому что сам он так не умел. Он был неловким, молчаливым, неуверенным. Он не умел врать красиво.