– Как ты? – широко улыбаясь, спросила Чхэвон, не отпуская меня.

– А ты? Остальные?

Сонхо, которого вернули в Центр, и мы, вернувшиеся из института вместе, не отпускали друг друга. Центр знал, что мы особый случай – те, кто побывал за его пределами. Даже если нас вернули раньше выпускного экзамена, считалось, что мы все равно предпочли Центр. Мы тайком открывали глаза, общались, старательно избегая взгляда Центра. Незаметно собирались в моем пузыре. Эти редкие встречи приносили радость, и этого было достаточно.

Иногда в машине, доставлявшей продукты, оказывалось и что‐то еще. Или кто‐то. В мешке с рисом могла лежать записка от Чхэвон. Как оценщик, я подсказывала друзьям, как пройти регулярную проверку и не раскрыть наши отношения. Слухи стали способом рассказывать о местах, где можно было встретиться, не попавшись на глаза сообществу.

Центр не изменился, но изменилась я. Изменились и те, кто вернулся со мной. Для меня Центр стал совсем другим местом – как и я стала другим человеком. Теперь я могла понять Центр.

И это оказалось важнее, чем я думала. Когда я узнала причины появления правил, которые раньше казались абсурдными, передо мной открылось его истинное лицо. Даже чувства опекуна, который растил меня, заставляя соблюдать нелепые законы, стали понятны. А раз я это поняла, значит, пришло время поговорить.

Вчера, прежде чем навестить опекуна, я попросила разрешения через дистанционный канал. Он позволил. Мы встретились в доме моего детства, где я давно не бывала, и, открыв глаза, начали разговор.

Он рассказал, что за ним следили, чтобы убедиться, воспитывает ли он меня достойной жительницей Центра. Он всегда знал, что однажды я смогу вернуться на Окраину, и хотел, чтобы я не цеплялась за Центр, а шагнула дальше, не оглядываясь. Все это чувствовалось где‐то в глубине его слов.

Как и в ту неделю, когда я готовилась покинуть Окраину, я начала собирать рациональные доводы, заполняя пустоту в груди, откуда то и дело просачивалась тревога. Когда его рассказ подошел к концу, я ощутила, что пространство внутри меня наполнилось жесткими, но упорядоченными фразами.

Он ждал ответа. Я опустила голову и сказала:

– Вот как…

На его лице отразилось волнение: точно так же он смотрел, когда я в школе попадала в неприятности или случайно открывала глаза на улице. С возрастом наши взгляды встречались все реже, и я уже почти его забыла. Но сейчас оно казалось мне куда более искренним.

– Теперь я понимаю, – произнесла я.

Брови опекуна приподнялись, губы слегка разошлись. Я знала, что это был знак облегчения и надежды. Если бы я осталась прежней, как до Окраины, я бы подумала, что это всего лишь привычная жесткая маска.