Я медленно подняла веки.
И встретилась с ним взглядом.
Глава 2
Я слегка вскрикнула от удивления и прижалась к стене. Он тоже вытаращился и зажал рот ладонью.
– Почему у тебя глаза открыты?
– Это я должен спросить. В Центре ведь запрещено так делать, верно?
Он вскочил. Первое, что привлекало внимание, – мягко ниспадающие волосы и круглые глаза. Если бы он не был так напуган, облик дополнили бы ровные, в нитку, брови. Я так удивилась, что он заговорил со мной на равных, что возражение само сорвалось с губ:
– Я-то знаю правила! Но и у тебя глаза открыты!
– Извини. – Он поднял обе руки.
– И ты меня прости. Закрой глаза, – скомандовала я, сжимая кулаки, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.
Он замялся и осторожно предложил:
– Может, просто оставить открытыми?
– Разве так можно?
– Наверное, нельзя. Что будем делать?
[Закройте глаза.]
Голос пузыря прозвучал глухо, почти неразличимо. А я была слишком занята: я рассматривала.
Он специально выбрал одежду так, чтобы цвет волос и глаз казался мягче. А еще он смотрел на меня и наверняка что‐то думал о моей одежде. Но я‐то была уверена, что никто меня не увидит, и не стала заморачиваться.
Мне вдруг стало страшно.
– О чем ты подумал? – заикаясь, спросила я.
Он посмотрел непонимающе:
– Подумал?
– Ты смотрел на меня. Что‐то же ты подумал? Я плохо одета? Странно выгляжу?
– Ничего я не думал.
– Это невозможно.
– В Центре всегда сначала нападают? – Он удивленно приподнял брови.
Он был прав. Как только кто‐то открывает глаза, люди начинают опасаться всего, что может в них проявиться. Все, что видно другим, считается слабым местом.
– А на Окраине не так?
– Не так.
– Тогда что вы делаете?
– Здороваемся. Узнаем, как лучше друг друга называть.
Он протянул руку. Было ясно, что он хочет сгладить ситуацию, и неожиданно мне стало легко. Это всего лишь приветствие. Наверное, не стоит бояться.
– Привет. Я сто двадцать шестой, – сказал он.
У меня вырвался дрожащий смешок. Я осторожно вложила свою ладонь в его и слегка сжала. Его пальцы, немного длиннее моих, мягко обхватили руку в ответ.
– Привет. А я ноль седьмая.
Сердце билось сильно и часто. Тыльную сторону ладони согревало прикосновение 126‐го. В детстве я иногда подходила к опекуну, стоявшему на кухне, и обнимала его – вернее, цеплялась за ногу, слишком маленькой я была. Но все равно щекой ощущала тепло. В памяти живо всплыло ощущение влажности рук опекуна, шершавая грубая ткань и спокойствие, которое приходило, когда я прижималась к нему. Сообщество учило избегать прикосновений, но тепло кожи обладало силой куда большей, чем слова.