В избе стояла плотная, тяжелая тишина, сквозь которую пробивался лишь треск горящих поленьев и монотонный шум дождя за маленьким окном.

Слава опустил кружку на колено. Он посмотрел на меня. Взгляд его был тяжелым, цепким и абсолютно ясным. Без снисхождения к моему возрасту, без мужского превосходства или дежурной вежливости.

- А теперь объясняй, Анфиса-медик, - его голос прозвучал низко и ровно. - Какого черта нормальная городская женщина, с бабской сумкой и в модельных ботинках, поперлась на ночь глядя в закрытый сектор тайги? Карту какую-то искала, сокровища?

Я сидела на табурете в метре от него. Адреналин, державший меня на ногах последние пять часов, окончательно растворился в крови, оставив после себя лишь звенящую физическую усталость. Социальные фильтры, привычка держать лицо и казаться благополучной слетели с меня вместе с грязной курткой. Я не стала ломаться, плакать или строить из себя загадочную жертву обстоятельств. Я отвечала ему сухо и четко, словно зачитывала историю болезни на врачебном консилиуме.

Я рассказала ему про двадцать пять лет выверенного, стерильного брака. Про то, как мой муж, талантливый реставратор, панически испугался старения. Про те самые два идеальных чемодана из первоклассной рыжей кожи, которые он собрал с педантичностью хирурга.

- Он сказал, что боится запаха борща и моей поликлиники, - я усмехнулась, и эта усмешка прозвучала в пропахшей псиной и мазью избе максимально нелепо и абсурдно. - Сказал, что хочет эстетики. И ушел к молодой дизайнерше, чтобы снова почувствовать себя живым творцом.

Слава молчал, не перебивая. Он просто смотрел на огонь, изредка делая глоток чая.

Я продолжила. Рассказала про умирающую злую старуху Бороздову, которая видела людей насквозь. Про железную шкатулку, выданную мне нотариусом. Я описала, как ночью сидела на своей идеальной кухне, рассматривая дневники ее репрессированного деда и кальку с крестиком на заимке Рыжий Камень. И как исступленно лепила сотни пельменей, наваливаясь всем весом на тугое тесто, чтобы не сорваться в истерику и не позвонить предавшему меня человеку.

- Мой бывший муж бредил этой заимкой последние десять лет. Это был его Святой Грааль, - мой голос стал тише, но тверже. - У меня был выбор. Я могла отдать карту ему, чтобы доказать, какая я благородная и всепрощающая жена. Или могла остаться дома, вытирать пыль и медленно гнить заживо от жалости к себе, как предрекала старуха.

Я посмотрела Славе прямо в глаза.

- Я пошла туда не за сокровищами, Донцов. И не для того, чтобы вернуть Валю. Я пошла туда, чтобы доказать самой себе, что я не списанный в утиль инвентарь. Что я существую вне контекста чужих грязных трусов, выглаженных рубашек и домашнего уюта. Я просто хотела убедиться, что я еще способна на поступок. Даже если этот поступок оказался эталонной, непроходимой глупостью.