Пройдя на кухню, где все поверхности блестели белым глянцем и хромом, я достал из шкафчика стакан. Это был дизайнерский шедевр - асимметричный, с геометрически неправильными гранями. Его было физически неудобно держать в руке, грани впивались в ладонь. Но в этом доме всё было подчинено форме, а не содержанию.

Я свернул пробку с купленной бутылки и плеснул коньяк на два пальца. Не стал греть стекло в ладони, не стал вдыхать букет. Просто запрокинул голову и сделал большой глоток. Резкая, сивушная жидкость обожгла пересохшее горло, заставив меня судорожно закашляться. На глаза навернулись слезы.

Я опустился на жесткий барный стул из холодного металла. Включил локальную светодиодную подсветку над островом. Резкий, безжалостный свет ударил по моим рукам, лежащим на столешнице.

Я смотрел на них, не мигая. Сухая, истонченная кожа. Выступающие узлы синих вен, похожие на переплетенные корни. Россыпь коричневых возрастных пятен. Деформированные десятилетиями работы с твердым деревом суставы пальцев. Я так отчаянно пытался убежать от этих признаков увядания. Я разрушил свою семью, бросил преданную жену, изменил всем своим привычкам, чтобы купить билет в молодость. И что я получил? Я сижу в чужой холодной квартире, пью дешевый коньяк из неудобного стакана, пока моя молодая женщина продает меня производителям гробов.

Желудок, пустой с самого утра, снова свело голодным спазмом. И в эту секунду, усиленная алкоголем, на меня обрушилась ольфакторная галлюцинация.

Мой мозг, уставший от запаха озона и стерильности, внезапно с физиологической яркостью воспроизвел аромат нашей с Анфисой старой прихожей. Я почти наяву почувствовал запах заварного теста и настоящего, густого масляного крема. Те самые четыре эклера из местной кондитерской в Лесных Ключах. Они лежали в порванном бумажном пакете на натертом пчелиным воском паркете. Анфиса принесла их для меня, после тяжелой, двенадцатичасовой смены в поликлинике. А я брезгливо поджал губы и перешагнул через них в своих начищенных туфлях, чтобы не испачкать подошву.

К горлу подкатил тяжелый, удушливый ком. Дыхание перехватило.

Я медленно провел раскрытой ладонью по гладкой, искусственной поверхности столешницы. Холодный композитный камень не отдавал никакого тепла. Он был мертвым.

Больше всего на свете, до ломоты в костях, мне сейчас хотелось почувствовать под подушечками пальцев обычную, шероховатую древесную стружку из моего старого цеха. Хотелось услышать мерное бульканье тяжелой чугунной кастрюли на плите. И тихий, спокойный голос Анфисы. Но путь назад был сожжен. Мой билет в эстетику оказался билетом в один конец, прямо в этот пластиковый, сияющий ад. И я сам, своими руками, оплатил полную стоимость.