- Давай сюда, - Слава подошел, мягко, но непреклонно забрал у меня пакет и сел напротив, придвинув табурет вплотную к моему топчану. - Командуй, старшая сестра. Сам я твои хитрые хирургические пластыри клеить не умею.

Никакой киношной магии или романтического, безболезненного сшивания ран ржавой иголкой не последовало. Началась сухая, жестокая полевая медицина.

- Сначала перекисью. Размочи бинты, иначе отдерем вместе с кожей, - скомандовала я, вытягивая руки вперед.

Слава обильно смочил марлю. Перекись водорода зашипела, вспениваясь грязной белой шапкой. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром снимал присохшую ткань, не делая резких движений. Я стиснула зубы до скрежета в челюстных суставах, чувствуя, как холодный воздух обжигает открытые, глубокие порезы от сланцевой породы. Затем инспектор щедро залил раны раствором хлоргексидина. Антисептик безжалостно вымывал из тканей каменную пыль и болотную грязь.

- Терпи, Спицына. Заражение нам тут ни к чему, - тихо приговаривал он. Его большие, огрубевшие пальцы, способные одним ударом свалить браконьера, сейчас работали с удивительной, ювелирной осторожностью хирурга.

Я подсказывала, как правильно наложить стрипы - тонкие стягивающие полоски. Слава послушно сближал разошедшиеся края кожи, фиксируя их намертво поперечными пластырями, а затем закрывал всё это чистым, тугим слоем белого бинта.

Когда с моими руками было покончено, он попытался убрать аптечку, но я не позволила ему встать.

- Теперь твоя очередь, Донцов. Показывай ладони, - я кивнула на его руки.

Он попытался отмахнуться, спрятав кисти, но я смотрела на него жестко и требовательно, не моргая. Он тяжело вздохнул и сдался, раскрыв ладони под светом керосиновой лампы. Я внутренне содрогнулась. Кожа на его руках была содрана до кровавого мяса - это были жестокие, глубокие ожоги трения. Последствия того момента, когда он голыми руками, без перчаток, тянул намокший паракорд, выкорчевывая тяжелую Ингу из трясины.

Мои забинтованные пальцы были непослушными, повязки мешали мелкой моторике, но я методично, с привычной профессиональной дотошностью густо смазала его раны мазью с антибиотиком и наложила повязки. Это был странный, тихий танец заботы двух взрослых, изломанных жизнью людей. Никто не ныл, никто не строил из себя слабую жертву обстоятельств. Мы просто молча чинили друг друга, латая поврежденные оболочки.

Слава убрал остатки медикаментов обратно в пакет, ополоснул руки над жестяным умывальником в углу избы и заварил чай. Он поставил две горячие эмалированные кружки на край деревянного стола. Мы сидели рядом, плечом к плечу, глядя на открытую дверцу печи, где ровно и жарко пульсировали рубиновые угли. За окном неистовствовал ветер, бросая пригоршни мокрого снега в мутное стекло.