- Конкурентов у нас больше нет, - произнес Слава, не отрывая взгляда от огня. Голос его звучал ровно и глухо. - Девчонка в этот лес больше ни ногой, у нее теперь психологическая травма на всю оставшуюся жизнь. Мишка-Рваный тоже в ту сторону не сунется, он свой задаток отработал и сейчас где-нибудь водку глушит. Завтра выспимся, выйдем засветло и возьмем заимку в абсолютно спокойном темпе. Без сыпухи, беготни и надрывов.

- Да, - коротко согласилась я, обхватывая кружку забинтованными ладонями. Нагретый металл приятно грел озябшую кожу сквозь слои марли.

Повисла плотная, густая тишина. Она совершенно не давила на барабанные перепонки, в отличие от той оглушающей, ядовитой пустоты, которая поселилась в моей квартире после ухода Валентина. В этой лесной тишине было комфортно, безопасно дышать.

Слава медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его выцветшие, серые глаза с сеткой глубоких морщин в уголках внимательно изучали мое лицо. Обветренное, без грамма макияжа, с покрасневшим носом и растрепавшимися седыми прядями, навсегда выбившимися из моего строгого поликлинического пучка. Затем он перевел взгляд на мои руки, лежащие на коленях. Белые медицинские бинты резко, тревожно выделялись на фоне темной мембранной ткани брюк.

Он не стал произносить пошлых комплиментов о моей смелости или женской красоте. Не стал жалеть меня вслух или говорить красивые, пустые слова, которые обычно произносят в дешевых мелодрамах. Мужчины его склада вообще не тратят слова впустую, они доказывают всё действием.

Слава подался вперед. Он медленно, очень бережно накрыл мою правую ладонь своей большой, перебинтованной рукой. А затем он просто опустил голову. Его жесткая борода чуть кольнула мою кожу. Он прижался сухими губами к моему запястью, прямо там, где заканчивался край жесткого хирургического бинта. Туда, где под тонкой кожей ровно и сильно бился мой пульс.

Внутри меня словно с оглушительным звоном оборвался натянутый до предела стальной трос.

Всю мою сознательную жизнь Валентин воспринимал мои руки исключительно как должное. Как удобный, функциональный инструмент, который бесперебойно гладит идеальные стрелки на его шерстяных брюках, вымешивает тугое тесто для пельменей и содержит его хрупкий эстетский мир в стерильной больничной чистоте. Он брезгливо отказался от меня, потому что эти руки покрылись возрастными пигментными пятнами и перестали вписываться в его иллюзию вечной молодости.

А человек, сидящий сейчас рядом со мной в пропахшей дымом избе, целовал мои изрезанные, испачканные руки с абсолютным, безоговорочным мужским уважением. Он целовал мою стойкость. Мою способность не сдаться на сланцевом обрыве, когда камни уходили из-под ног. Мою внутреннюю силу, которую я сама в себе так долго и тщательно хоронила под слоем правильного быта.