— Я собираться, и выдвигаемся, — уходя от темы, отчеканил я и вышел на веранду, где уже сидел Михаил.

— Ты завтракал? — спросил он вместо приветствия.

— Почти, — ответил я.

— Значит, как обычно… — Он поднялся и протянул мне бумажный сверток. — В лавке пирожков взял. С рыбой. Поедим по дороге.

— Да почему все вечно хотят меня откормить? — возмутился я.

Он лишь усмехнулся и не ответил.

* * *

Мы выехали, когда город, наконец, проснулся: улицы уже заполняли автомобили, которые выстраивались в привычные пробки у мостов. Лавки открывались одна за другой, выпуская наружу запах свежей выпечки и утреннего кофе. Такси попетляв по переулкам, остановилось неподалеку от первой точки.

Нас ждала церковь на Большом Сампсониевском.

Михаил шел впереди и у входа остановился. Некоторое время просто стоял, глядя на фасад, будто давая зданию шанс самому рассказать о своих проблемах. Я встал рядом.

Церковь была старой — восемнадцатого века, потемневший обитый кирпич проглядывал под облупившейся штукатуркой, словно торчащие в сторону сломанные ребра. Таких проплешин было немного, но они смотрелись как давние незажившие раны. Но храм выглядел красивым даже в запущенном состоянии. Он имел тот особенный вид, который бывает у вещей, проживших долгую жизнь и не потерявших от этого ни капли достоинства. Высокие узкие окна с размашистой лепниной, обрамлявшей их со всех сторон; фронтоны с едва различимыми рельефами святых; купола, которые все еще гордо венчали всё строение, и мозаичная икона над входом.

— Вот, — произнёс Михаил с интонацией человека, который давно ждал момента сказать «я же говорил». — Посмотри на мозаику. И на лепнину у входа слева. Безобразие.

Я посмотрел. Все действительно выглядело не ахти, но не критично.

— Но мы же здесь не поэтому? — спросил я.

— Верно, — ответил Михаил кивая. — Просто хотел, чтобы был понятен масштаб трагедии. — Я ещё года три назад говорил настоятелю, пока мозаика не начала отваливаться кусочками в нижней части полотна. Но здесь не так много нужно поправить, справятся без нас. Пойдем лучше внутрь.

В церкви было тихо, прохладно и темно. Небольшие оконца давали не слишком много света, я отстроенные вокруг церкви дома перекрывали солнце. Приятно пахло ладаном, намытым до блеска полом, и восковыми свечами, прогоревшими до дымка от погасшего фитиля.

Людей внутри почти не было, только два старушки: одна зажигала свечи у иконы Ксении Петербургской, вторая что-то рассматривала на кассе. На ней я задержал взор. Вокруг женщины словно витала грозовая туча, окутывая и пульсируя. Она тоже бросила на меня короткий взгляд, и мы почти сразу оба отвели глаза.