Я неспешно дошел до метро, спустился в вестибюль, который встретил привычной прохладой, гулом и своим специфическим запахом креозота и раскаленного металла. Я вышел на платформу аккурат к прибывшему поезду и нырнул в подоспевший вагон. Почти всю дорогу я проехал стоя, держась за поручень и глядя, как в окнах мелькают станции и платформы. За стеклом в тоннеле иногда прорывались вспышки света, а потом снова наступал полумрак, будто незримый дух подземки на секунду приоткрывал один глаз, проверяя, всё ли на месте, и снова засыпал на какое-то время. Поезд ехал ровно, без рывков, и это настраивало на спокойные мысли о предстоящем деле, из которых меня вырвал голос из динамиков, сообщивший, что поезд прибыл на нужную мне станцию. Так что вагон пришлось покидать быстро, выслушивая возмущения пассажиров о рассеянной молодежи и тихо извиняясь.

На улицах уплотнилось движение, но пока без особой суеты, будто бы город уже проснулся, но еще не до конца. Автомобили лениво толпились на перекрестках, не создавая тяжелых заторов, но и не имея возможность гладко скользить единым потоком. По узким тротуарам сновали по своим делам люди, кто с портфелями, кто с рюкзаками, кто со стаканчиками кофе, стекаясь в живую, не слишком шумную неоднородную массу.

А я жаждал ответов. Поэтому шел бодро, просачиваясь и обгоняя пешеходов.

По пути я несколько раз ловил взглядом фасады: строгие, вытянутые, с высокими окнами и тяжёлыми дверьми, где история города не столько выставлялась напоказ, сколько просто жила, заточенная в камне.

Архив Синода располагался в старом доме с тёмно-серым фасадом. Высокие окна с тяжёлыми рамами, массивные двери с потертыми от времени и сотен тысяч прикосновений ручками. И небольшая табличка у входа, и та скромная, почти незаметная. Будто здание намеренно не хотело привлекать к себе внимание.

В холле было практически пусто. Только за стойкой у самого входа сидел немолодой мужчина в очках, который был посажен сюда для проверки документов у прибывших. Он склонился над раскрытым журналом, явно не обращая ни на что внимания.

Я подошел к нему, становился у стойки и произнес:

— Добрый день.

— Пропуск, — не отрываясь от своего занятия, потребовал мужчина.

— Я Алексей Орлов, реставратор.

— Реставратор — это хорошо, — пробормотал страж архива, проводя карандашом по строчкам. — Реставратор — это почетно. Но в списках вас нет.

— Я записывался к Варваре Степановне в архив документов, — начал сбивчиво объяснять я. — Ну, не я записывался, а мой секретарь.

Мужчина оторвал стикер, закрепленный под стойкой, и произнес: