Я пытаюсь представить жертву, привязанную к стулу, и ход мыслей убийцы, когда он выстраивал каждую деталь мизансцены. Теории наводняют разум, но я не могу избавиться от навязчивой мысли на задворках сознания. Это чувство я не могу облечь в слова. Знакомое ощущение, которое не получается точно определить — отказываюсь определять.
Опустив вещи на пол, я пытаюсь вернуться в нужное состояние и сосредоточиться на мизансцене. Я кладу электрошокер на ступеньки, а камеру поверх своей сумки и направляю ее на середину коридора.
Стараясь не потревожить лежащие на полу розоватые лепестки, я на цыпочках подхожу к стулу и замираю у его края. Сделав глубокий вдох, я закрываю глаза, чтобы настроиться на нужный лад, в надежде, что что-то вдохновит меня на следующий проект.
Прямо сейчас я не Рейна и не студентка кинофакультета; я тот парень на стуле с лампочкой во рту.
Снова открыв глаза, я оцениваю ситуацию под другим углом.
Я сижу между передним и задним входами, окруженная какими-то розовыми лепестками. Расположение стула кажется намеренным. Я пока не знаю почему.
Мои руки связаны синтетическими веревками, и единственное, что находится в поле моего зрения, — это картина с пионами у входной двери и антикварная полка, содержимого которой я не вижу.
Весь свет включен, в доме чисто, вокруг моей головы обмотана гирлянда, а в гостиной висят странные картины.
Почему я здесь? Знаю ли я убийцу? Что я сделала, раз он так меня мучает? Если он незнакомец, почему выбрал меня? Какой символизм, связанный со мной, могут нести в себе эти предметы?
Раздавленная лампочка во рту объекта. Провода, обмотанные вокруг его головы. Свет во всем доме. Чистые комнаты. Закуски на столешнице. Чай. Розовые лепестки. Черные чернила.
Я повторяю эти факты про себя, переворачиваю их так и эдак, чтобы взглянуть на все с другой стороны, пока не разгадываю его послание.
Достаточно одной светлой мысли, и все остальное исчезает.
Воздух с глухим стуком врывается в мои легкие, заставляя судорожно ахнуть.
В самых темных глубинах моей души, от нахлынувших эмоций, с улыбкой поднимает свою уродливую голову самая скверная моя часть. Предательство, шок, унижение и хуже всего — восторг и леденящее душу удовлетворение. Я была права.
Это он.
Он и есть Тень Бёклина.
Это, блять, закономерность.
Тогда в музее, стоя рядом с ним, я смотрела снизу вверх в его зеленые глаза с бешено колотящимся сердцем, а мое тело покалывало от вожделения. И я сказала ему, что жду того самого озарения, вспышки лампочки, от которой пропадут слова.
Искаженные чувства усиливаются, когда мой ошеломленный взгляд падает на картину с пионами у главного входа.Гостеприимная дверь. Мэддокс сделал это для меня. Он знал, что я всё это увижу, и хотел, чтобы я знала: он тоже меня видит.