Телефон вибрирует, и мне приходится извернуться, чтобы выудить его из внутреннего кармана. На экране высвечивается имя Лоуренса, и уголки моих губ ползут вверх при виде сообщения.
Глава 2
Рейна
В человеческой креативности есть нечто завораживающее. Дайте человеку лист бумаги — и он его сложит, разрисует или превратит в пепел. Это одна из причин, почему меня затянуло в киноиндустрию: дайте камеру троим людям — и ни один не снимет абсолютно одинаковый кадр.
Мама любила искусство именно за это.
Мои шаги гулко разлетались по пустынному залу выставки. Старые деревянные полы отзывались стоном под ногами, а высокие потолки и стеклянная крыша, сквозь которую проглядывало грифельно-серое небо, превращали каждый звук в пустое, предвещающее беду эхо.
Где-то вдалеке прогремел гром, обещая долгий и унылый день. Непогода в сочетании с мерцанием одинокого бра словно отбрасывала это пространство на столетия назад — в те времена, когда цифровые камеры были еще за гранью реальности. Галерея университета Крессвелл представляла собой идеальное воплощение меланхолии, созданное специально для тех, чей ум склонен к болезненному любопытству.
Я учусь здесь уже год, но до этого дня ни разу не добиралась до южного крыла, чтобы взглянуть на экспонаты. Всё твердила себе: вот подружусь с кем-нибудь с факультета изящных искусств — тогда и схожу. К сожалению, сама часть с «подружиться» оказалась задачей непосильной.
Я принялась нетерпеливо постукивать пальцами по бедру, тщетно пытаясь сосредоточиться на искусстве. Мобильный проверялся уже десятый раз за последние десять минут. Лоуренс так и не ответил, скоро ли будет. Он не собирался рассматривать картины вместе со мной, но его присутствие позволило бы почувствовать себя чуть менее одинокой. Будто находиться здесь без мамы — не такое уж преступление.
Она таскала меня на каждое арт-событие и выставку в нашем городе, а иногда и сама выставляла там свои работы. Уверена, сейчас её дух стоит рядом и нещадно критикует каждое полотно на кобальтовых стенах. Наверное, она счастлива как никогда, наконец-то воссоединившись со своей родственной душой. Но я эгоистка и отдала бы всё, чтобы она осталась со мной.
Глубоко вздохнув, я сунула телефон в передний карман сарафана и отошла от странной световой инсталляции обратно к живописи. Ни у меня, ни у мамы никогда не было тяги к концептуальному или современному искусству, но это не мешало нам делать вид, что мы в нем что-то смыслим. Проходя мимо каждой работы, я невольно представляла, какие беспощадные колкости она прошептала бы мне на ухо, убедившись, что никто не слышит.