Мама была художницей-сюрреалисткой с индонезийским колоритом. Её картины до сих пор висят в музеях по всему миру, даже в президентском дворце Мердека. Та часть авторских отчислений, которую она не направила на благотворительность в Индонезию, теперь копится в трастовом фонде, к которому я не смогу прикоснуться до двадцати пяти лет.
Она могла не смыслить в управлении камерой, но именно она обучила меня искусству кино и отправляла на любые курсы, чтобы я стала лучшей в своем деле. Или хотя бы попыталась. Судя по оценкам, в этом направлении я терплю сокрушительное фиаско. До маминой смерти мой средний балл был безупречным. Сейчас же — хвастаться особо нечем.
Я замерла перед картиной, на которой пастух вел стаю волков через лабиринт, и в животе неприятно засосало от воспоминания о последних маминых словах.
«Найди Шепарда».
Мне так и не довелось спросить, имела ли она в виду кого-то конкретного.
Честно говоря, я, скорее всего, просто слишком глубоко копаю. Мама никогда не была особо набожной, но когда конец стал близок, она искала утешения во всем подряд, даже если для меня это не имело смысла. Что бы ни творилось у неё в голове, ответов мне уже не получить.
Я остановилась перед изображением мертвого ангела, подвешенного вверх ногами. Сцепив руки за спиной и слегка склонив голову на бок, я принялась изучать полотно. Оно было, как минимум, интригующим.
Работы Мэддокса Шоу обычно такими и были. Пару лет назад мама водила меня на его выставку в Чикаго; она следила за его карьерой с тех самых пор, как он еще подростком впервые попал в новости. У этого человека определенно есть талант, но он уже далеко не так хорош, как раньше. Видимо, за каждым взлетом следует неизбежное падение.
Ангел на картине пытался удержать свое изувеченное тело сломанными пальцами. Фарфоровую кожу пятнали полночные тени и капли багрянца. Вокруг него теснились лужи алого и королевского синего бархата, вазы, драгоценности и золотая филигрань. Чем дольше я всматривалась, тем очевиднее становилось, что на картине изображена женщина, а не мужчина.
Пришлось подойти ближе, чтобы разглядеть детали. Её глаза были пусты. Тьма запеклась в трещинах на коже, и лишь из самой глубины пробивался тусклый свет. Хрупкие руки и обрывки золотых нитей едва удерживали осколки её существа. Кожа у линии роста волос свисала клочьями, будто с неё сняли скальп, но, присмотревшись, я поняла, что на ней парик.
Самым жутким открытием стало даже не то, что она пыталась собрать себя воедино. Она прикрывала округлившийся живот, где тени внутри были на пять тонов светлее. На фоне неоклассического здания факультета искусств и угрюмых красок разгневанного неба картина Шоу выглядела прекрасно-грозно.