На ней — национальный наряд: ткань лёгкая, струящаяся, но плотная, тёмно‑бордовая, с золотой вышивкой по подолу и рукавам, будто вплетённые в ткань солнечные лучи. На шее — тонкие нити бус, на запястьях — лёгкие браслеты, которые тихо позвякивают при каждом шаге. Волосы убраны в сложную косу, украшенную тонкими нитями с крошечными жемчужинами.

Она останавливается на последней ступеньке, смотрит на меня чуть исподлобья, будто бросает вызов.

А у меня слова застревают в горле. Я хотел, чтобы она была красивой. Хотел, чтобы почувствовала себя не гостьей, не пленницей, а той, ради кого всё это. Но сейчас, видя её вот такой — в наших узорах, в наших цветах, будто созданной для этого вечера, — я понимаю, что не рассчитал одного: как сильно это меня самого заденет.

- Ты великолепна, Мальвинка... - Протягиваю ей руку и она её берёт. - Хотя это совсем не твой стиль.

Она фыркает, но в этом фырке уже нет прежней злости — только лёгкое смущение, которое она отчаянно прячет за привычным дерзким видом.

- Не обольщайся. Стилист угрожала мне ножницами, если я не перестану ворчать. И сказала, что если я сниму хоть одну подвеску, она меня найдёт.

Смеюсь — тихо, искренне.

- Значит, спасибо стилисту.

В машине она снова молчит, но теперь это другое молчание. Не обиженное, не колючее, а будто она прислушивается к себе. Что чувствует, что думает, что хочет.

Приезжаем за город, к большому дому с резными решётками и арками, увитыми виноградом. Вокруг — сад, фонтаны, в воздухе пахнет шафраном, кардамоном, дымом от жаровен. Люди снуют туда-сюда, кто-то расставляет подушки на коврах, кто-то проверяет гирлянды из фонариков, кто-то спорит о том, сколько тарелок с халвой нужно на стол.

Лата замирает, оглядывается, хмурится.

- Что это за место? - спрашивает, голос чуть тише, чем хотела. - Какое-то мероприятие?

- Традиционное, - пожимаю плечами, будто это ничего особенного. - Тут каждый год устраивают.

- И зачем я здесь?

- Ты — со мной.

Нас ведут к низкому резному столику, покрытому тканью с узорами, похожими на следы ветра по песку. Перед нами кладут пергамент — старый, плотный, пахнущий воском и дымом. Старейшина что-то тихо говорит, слова плывут над головами, как дым от благовоний, и никто не спешит переводить. Все смотрят на нас — не как на гостей, а как на тех, ради кого сегодня зажгли эти огни.

Беру тонкую кисть, макаю в чёрную тушь, и ставлю на пергаменте отпечаток своего пальца. Потом киваю Лате. Она замирает, будто вдруг поняла, что сейчас решается не просто какой-то пустяк, а что-то, что нельзя стереть тряпкой или забыть утром.