Дверь с громким хлопком захлопывается.
Я опять смеюсь.
Сначала тихо, потом громче. Прижимаю ладонь ко рту, но смех всё равно вырывается из меня громко и весело.
Максим на руках Милы начинает смеяться следом.
Я подхожу к дочери, забираю сына из её рук.
Он пахнет молоком и детским кремом. Такой тёплый, такой живой, такой чистый. Прижимаю его к груди, утыкаюсь носом в его макушку, вдыхаю этот запах жизни.
— Ну что, — шепчу я с ласковой улыбкой, глядя в его круглые серьёзные глаза, — пойдём собирать чемоданы?
— А я пойду почитаю, какие можно оставить сюрпризы этой Оленьке, — фыркает Мила. — Надо шпротину спрятать в плинтус для начала.
46. Ждут
— Папа, я развожусь, — говорю я.
— Нет, — папа хмурит свои кустистые седые брови и зло сжимает подлокотники кресла.
На коленях у отца лежит старая кожаная папка, которую он сжимает пальцами с набухшими венами и старческими пятнами.
Твидовый пиджак темно-коричневого цвета сидит на нем мешковато, хотя когда-то он был сшит точно по фигуре. Седые, кустистые брови нависают над глазами, и эти глаза смотрят на меня сейчас так, будто я все еще мальчишка, которого можно поставить в угол.
— Да, — пожимаю плечами.
— Я тебе сейчас тогда ремня всыплю…
— Папа, хватит, — вздыхаю.
Он хмурится, и морщины на его лице становятся глубже.
Отец смотрит на меня исподлобья. Его ноздри раздуваются, как у старого боевого коня, который чувствует запах дыма. Он сглатывает, и я вижу, как дергается его гортань под тонкой пятнистой кожей.
А потом он вздрагивает.
Резко, всем телом. Его рука взлетает к груди, пальцы впиваются в ткань пиджака у самого сердца. Он закатывает глаза так, что видны только белки, и начинает тяжело, прерывисто дышать.
— Папа, хватит! — раздается голос из-за моей спины.
Я оборачиваюсь.
Демьян стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к высокому дверному косяку. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и хищным, жестким лицом. Темные волосы с обильной сединой на висках зачесаны назад, открывая высокий лоб.
На нем белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая жилистые предплечья.
— Тебе уже никто не верит! — говорит Демьян, и в его голосе слышится усталая насмешка.
Отец кряхтит. Его голова запрокидывается на спинку кресла, рот приоткрывается, и я вижу, как по подбородку стекает тонкая струйка слюны. Он изображает агонию так убедительно, что я пугаюсь.
Я дергаюсь, чтобы встать с кресла, помочь ему, вызвать врача, но мимо меня проходит Демьян. Он кладет тяжелую ладонь мне на плечо и давит, заставляя сесть обратно. Пальцы у него жесткие, горячие, и я чувствую их давление сквозь ткань пиджака.