А что будет потом… Это будет потом.
— Это шутка? — переспрашивает Никита ошарашенно.
Он пытается усмехнуться, но получается жалкая гримаса.
— А я разве смеюсь? — спрашиваю я.
33. Дура
* Никита *
Слова Глеба вибрируют в воздухе, и я слышу их, но смысл не доходит. Как будто он заговорил на чужом языке.
Я смотрю на его губы. Они шевелятся, издают звуки, а мой мозг отказывается переводить.
— Это был я.
Ольга рядом замирает. Я чувствую, как её пальцы, гладившие моё предплечье, останавливаются. Она даже дышать перестаёт.
Мозг туго соображает.
— Я был тем вечером с Ритой.
В ушах начинает шуметь. Сначала тихо, потом громче, а затем до меня доходит резкой волной.
Глеб. Рита. Моя жена и мой будущий сват. Отец жениха моей дочери.
Я медленно перевожу взгляд на его лицо.
Он сидит напротив и смотрит на меня. В его глазах нет ни капли раскаяния. Только холодное, выжидающее спокойствие.
— Максим мой сын, — добавляет он.
Максим, которому я смастерил кроватку своими руками. Каждую перекладину выстругал, отшлифовал, покрыл безопасным маслом…
Отец — Глеб, а я — никто.
Ольга прижимает ладонь ко рту. Её смуглое лицо сереет, веснушки, рассыпанные по переносице, становятся ярче на побледневшей коже. Она смотрит на меня круглыми карими глазами, и в них — испуг и возмущение.
Я не шевелюсь.
— Это шутка? — слышу свой хриплый и чужой голос. Пытаюсь усмехнуться, но мышцы лица не слушаются. — Ты шутишь, Глеб?
— А я разве смеюсь? — отвечает он.
Смотрит на меня в упор. Не моргает.
На кухне воняет жареным луком и моим потом. Рубашка под мышками промокла.
Я перевариваю дальше.
Если он был с Ритой той ночью... Если Максим его сын... То эта истерика Насти на даче…Настя чуяла свою соперницу. Чуяла женщину, которая делила постель с её мужем. Или, может, даже знала.
А я... Я сидел с Глебом на рыбалке. Поделился с ним своей жизнью, своим уютом… А он хвастался, как трахал мою жену.
Сколько раз? Один? Или они встретились ещё раз? Может, они трахались на моей даче? В моём доме, пока я спал на втором этаже? Пока моя дочь была в соседней комнате?
Меня начинает трясти.
Сначала руки. Потом плечи. Я чувствую, как дрожь поднимается от позвоночника к затылку. Зубы сжимаются так, что сводит челюсть.
— Ты... — выдыхаю я, но голос срывается. — Ты...
Глеб молчит. Только чуть склоняет голову к плечу. Его лицо ничего не выражает, как морда у крокодила.
Я дёргаюсь, чтобы встать. Кулаки сжимаются сами собой, но Оля хватает меня за руку. Рывком тянет назад. Сильно. Я даже не ожидал от неё такой силы.
— Никита, не надо... — шепчет она. — Пожалуйста...