Злорадствую. Вот моя Ритуля никогда бы себе подобного не позволила, ведь она меня уважает и любит.
— Пап, ты слышишь меня? — вновь подаёт голос Саша. — Мама отказывается без тебя уезжать, но я не думаю, что ей сейчас стоит оставаться.
Звонок прерывается, и я поднимаю взгляд на молчаливого Глеба.
— Классика, — усмехаюсь, — пока мужики рыбачат и наслаждаются жизнью, бабы воюют, — я поднимаюсь на ноги и хлопаю себя по бёдрам, — а теперь будем их мирить.
Я чувствую прилив сил и злорадства. Моя Ритка рядом с Настей — идеальная жена и мать.
У будущей сватьи из достоинств только ее лисья внешность и стройные ножки. Задумываюсь. Вот если она действительно гулящая, то вышло бы у меня её раскрутить на перепихончик, как говорят, ради спортивного интереса?
Глеб поднимает взгляд.
— Думаешь, что есть шанс их помирить?
— Придётся их мирить, дружище, — я вздыхаю. — Мы же теперь родня. Мы же должны сейчас озаботиться миром и спокойствием в наших семьях, чтобы наши дети построили свою.
15. Ты здесь совсем другой
* Глеб *
— Я думаю, тебе надо извиниться, — говорю я тихо.
Настя стоит у окна ко мне спиной. Она вся напряжена: плечи сведены, тонкая шея вытянута.
Она нервно кусает кончик ногтя на указательном пальце. В комнате душно. Солнце палит сквозь легкий прозрачный тюль.
Настя оглядывается на меня медленно, через плечо. Опухшей стороной лица. Правый глаз полностью заплыл, превратился в узкую, воспалённую щёлку, окружённую багрово-синим отёком.
Кожа на скуле натянута, блестит от мази. Веснушки на этой половине лица почти не видны, поглощённые краснотой и опухолью. Левый глаз, здоровый, смотрит на меня с яростью и непониманием. В нём плещется такая обида, что на секунду мне становится совестно.
— Извиниться? — возмущённо шепчет она. Голос сдавленный, сипит от сдерживаемых слёз и гнева. — За что я ещё должна извиниться?
Разворачивается в мою сторону. Она делает шаг, выставляя вперед босая ступню с идеальным педикюром цвета слоновой кости. Подол её льняного сарафана мягко колышется у щиколоток. с веснушчатого плеча соскальзывает бретелька.
— Глеб. Я тебя не понимаю, — выдыхает она.
— Ты прекрасно знаешь, за что стоит извиниться, — я тоже делаю шаг к жене.
Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри начинает зудеть глухое раздражение. Настя вздрагивает, как от пощёчины. Её здоровый глаз расширяется.
— Ты наговорила много обидных слов в сторону хозяйки, которая нас радушно приняла, — я хмурюсь.
Настя поджимает губы. По её острому, злому взгляду я понимаю всё без слов. В её глазах нет и тени раскаяния, только глухая, непробиваемая уверенность в собственной правоте и жгучая обида на меня.