— Нет, — тихо отвечаю я. — Это не шутка. Год назад я изменила тебе со случайным мужчиной и родился Максим.
Я сейчас дарю Никите шанс тоже сказать мне правду и покаяться. Позволяю вместе со мной шагнуть вперёд в нашей непростой семейной жизни. Я жду, что он тоже сорвёт маску и покажет уродливый лик изменщика и обманщика.
Никита отступает от меня на два шага. Проводит ладонями по голове, сжимает пальцами короткий седой ёжик. Выдыхает шумно и с присвистом. Отворачивается к окну. Его плечи напряжены, спина прямая, неестественно прямая. Он смотрит перед собой невидящим взглядом в темноту за стеклом.
Я жду минуту.
— Ты не хочешь мне ничего сказать? — спрашиваю я.
Он медленно поворачивается ко мне. И я вижу, как меняется его лицо. Мышцы перестраиваются, собираются в новую, незнакомую мне маску. В его глазах больше нет любви, нет удовольствия и нет ленивой, сытой радости довольного мужа. Там только ненависть. Только гнев. Только чёрная, клокочущая ярость.
— Ах ты, шлюха, — выдыхает он.
26. Он и есть выродок!
Я едва успеваю поднять со стола чашку с чаем. Его руки хватают край стола, и он с рыком переворачивает его. Тарелки летят на пол и разбиваются с грохотом и звоном. Курица, картофель, салат — всё смешивается в одну безобразную кучу. Шарлотка падает последней, влажно шлёпается на кафель и рассыпается яблочными ошмётками.
Моя наивная надежда, что Никита способен на честный разговор и перерождения, затухает.
— Ах ты, шлюха! — повторяет он криком.
— Тише, — говорю я.
— Тише?! Тише?! — он задыхается от ярости.
Я поднимаюсь со стула. Отхожу в сторону, зажимая чашку в пальцах. Делаю глоток холодного горького чая и не отрываю взгляда от его покрасневшего, искажённого яростью лица. Как же он сейчас уродлив. Как же чудовищно уродлив в своём праведном гневе.
— За что ты так со мной?! — кричит он. — За то, что я тебя любил?! За то, что я ради семьи пахал как не в себя?! За то, что я был тебе верным?! За то, что я тебе верил и слепо обожал?!
— Верным? — переспрашиваю я, и намекаю, что пора бы признать своё фиаско, но он опять игнорирует мои печальные и обречённые интонации.
— Да! Верным! — он бьёт кулаком по груди. — Верным! Вот чем ты мне отплатила за мою любовь, да?! Неблагодарная шалава! Ещё и хотела, чтобы я чужого выродка воспитывал!
— Он не выродок, — тихо говорю я. — Он мой сын.
— Он и есть выродок! — рявкает он на меня.
А потом с матами, отпинывая осколки разбитой посуды, выходит из кухни. Его шаги гулко отдаются в коридоре. Хлопает входная дверь. Тишина.
Я стою посреди разгрома. На кафельном полу — осколки, куски курицы, яблоки вперемешку с битым стеклом. Скатерть с васильками пропитывается жиром. Мои туфли на высоком каблуке все в крошках и каплях чая.