Максимка сонно кряхтит в коляске. Глеб переводит на него взгляд и хмыкает:
Максим ему отвечает сердитым агуканьем и тяжело вздыхает, будто посылает куда подальше.
— Он мой, — говорю я, и голос звучит твёрдо. — Только мой.
— Так не бывает, — Глеб несогласно кривится, а затем делает то, чего я боялась.
Он наклоняется к коляске и внимательно заглядывает в насупленное сонное личико Максима, который сжимает крохотные кулачки, будто хочет устроить драку с Глебом.
— Твоя мама очень коварная женщина.
Максим фыркает.
— Согласен, — Глеб прищуривается, — твой папа зря её обидел…
— Прекрати немедленно, — зло шепчу я.
— Ещё увидимся, — Глеб подмигивает моему сыну, выпрямляется и сдержанно улыбается, — может, мне… надоумить Никиту на то, чтобы сохранить семью?
Я округляю глаза, резко встаю, выхожу из-за стола и встаю вплотную к Глебу:
— Я тебе сказала, чего я от тебя хочу, Глеб, — шепчу я зло и мне приходится задрать лицо. — Я дала ему шанс быть со мной честным… Дала шанс, чтобы мы могли… Могли пройти всё это вместе…
— Я пошутил, — прищуривается, а затем двумя руками заправляет выбившиеся локоны за мои уши, внимательно вглядываясь в глаза.
Я не шевелюсь и не дышу. Когда его пальцы обжигают мои уши легким прикосновение, я шумно выдыхаю:
— Зачем ты это делаешь?
— Не знаю, — отвечает Глеб. — Я это не контролирую.
А потом он разворачивается и уходит с прямой спиной, а я, чтобы не осесть на пол, опираюсь слабой рукой о стол.
Он подходит к стойке, протягивает пятитысячную купюру недоуменному баристе и кивает в мою сторону:
— За лимонад дамы.
Кидает на меня беглый взгляд и уходит, а Максим начинает недовольно хныкать, словно расстроился, что Глеб оставил нас.
31. Надежда умирает последней
* Глеб *
— Вот чего ей не хватало?! — продолжает громко разоряться Никита.
Он обиженно бьет кулаком по столу. Чашки подпрыгивают, чай немного расплёскивается на столешницу. Я смотрю на эту лужицу чая и молчу, потому что если я подниму глаза на Никиту, то, кажется, не смогу сдержать то, что во мне закипает.
— Я ведь для неё всё делал! — рявкает он. — Всё в дом! Вот уж правда олень!
Рявкает так, что Ольга испуганно дёргается. Она сидит рядом с ним на узком диванчике цвета топлёного молока, поджав под себя ногу в лёгких льняных брюках. Её смуглые пальцы с аккуратным персиковым маникюром нервно гладят его по предплечью. Проводят вдоль выступающей вены, потом снова вверх, к локтю.
Пытается успокоить.
Я сижу напротив. Низкая спинка неудобного стула давит в поясницу. Воздух в этой квартире плотный, и пахнет жареным луком. Ольга, видимо, готовила обед, прежде чем я ворвался в их уютное гнёздышко.