Я замираю.
Он не шутит.
По его лицу, по его глазам, по тому, как он расслабленно, с лёгким наклоном головы стоит я понимаю: мои угрозы его совершенно не пугают.
— За что, Глеб? — выдыхаю я. — За что ты так со мной? Я ведь люблю тебя… Я тебе была верной…
Он закрывает глаза.
Выдыхает.
— Хорошо, — он разворачивается ко мне всем телом. — То есть мы остаёмся в браке, я откупаюсь от Риты и Никиты…
— Отменяем свадьбу Саши и Милы, — сглатываю я, и голос становится твёрже. — Теперь уж точно.
— Так, — Глеб приподнимает бровь.
— Я, конечно, не смогу тебя простить, — начинаю я, и интонации становятся увереннее, почти деловыми. — Но… я не ты. Я думаю о других. Думаю о твоём отце, который не переживёт нашего развода. Думаю о Саше. Думаю, в конце концов, о тебе самом…
— Обо мне? — он усмехается. — Даже так?
— Тобой воспользовались. Обманули. Эта Рита…
— Меня тошнит от тебя, Настя, — Глеб смотрит на меня в упор. — Буквально тошнит.
— Ты к ней собрался? — меня начинает трясти.
Глеб резко подается в мою сторону, вглядывается в мои глаза и шепчет:
— Да вот только не ждёт она меня, — разворачивается и шагает прочь, — сейчас я должен поговорить с сыном.
— Только он тебя не простит! — кричу я в спину Глеба.
— Мне не нужно ничье прощение, — отвечает он. — Я просто устал от всего этого. Хватит, — он оборачивается, — я так больше не могу.
— Я не понимаю… ты ведь так меня любил…
— Притворялся, как оказалось, — усмехается, — так хорошо притворялся и врал, что сам верил. Похоже, мы из тех, кому уютно жить во лжи и притворстве.
Да лучше ложь и притворство чем тот скандал, который меня ждёт! Я не хочу быть разведёнкой! Я не хочу такой для себя судьбы!
Я не хочу терять Глеба.
Не хочу терять его семью, которую боится все Москва!
— Я тебя попрошу не совершать глупости, — Глеб кривится, — сейчас я их терпеть не буду.
37. Как же ты тут одна?
Голос Милы доносится из глубины квартиры:
— Ты почему так поздно приехал? И без предупреждения? Что-то случилось?
Ей угрюмо отвечает Саша::
— Где она?
Улавливаю его глухую, звериную злость. Мила что-то шепчет, быстро, испуганно, а потом он взрывается:
— Где твоя мать?
Максим вздрагивает во сне. Его пухлые губки приоткрываются, по личику пробегает судорога беспокойства. Я наклоняюсь ниже, касаюсь губами его лба.
— Спи, маленький, — шепчу в его макушку. — Спи. Просто опять пришли на твою маму немного поругаться. Пора уже привыкнуть.
Выпрямляюсь. Пальцы сами собой поправляют одеяло.
Приглушаю ночник. Плафон из матового стекла бросает тёплый, янтарный свет на стены детской, на полки с погремушками, на кресло-качалку в углу.