Она не собирается извиняться.
— Ты должен быть на моей стороне, — с присвистом выдыхает моя жена.
— Настя, я на твоей стороне, — медленно киваю я, не спуская взгляда с её опухшего лица. В висках начинает пульсировать. — Поэтому мы вместе поедем домой, но это не отменяет того, что мы должны извиниться, — продолжаю я. — Хотя бы за наш такой внезапный отъезд. Это элементарная вежливость, Настя.
— К чёрту эту вежливость! — шипит она, и её голос срывается на визгливую ноту. — Я не стану извиняться перед ней! Мне эта семья не нравится, и теперь я думаю, что мы должны как-то повлиять на Сашу...
Она делает паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха для следующей тирады. В её глазах вспыхивает холодный, расчётливый огонь.
— И отменить эту свадьбу. Ничего хорошего всё равно не выйдет.
Внутри меня всё обрывается, и на смену раздражения приходит такой гнев, какого я не испытывал к Насте никогда за все двадцать два года брака.
Мне хочется заорать на неё, схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы из неё вылетела вся эта дурь, вся эта спесь. Хочется приказать ей, чтобы она немедленно заткнулась, взяла себя в руки и пошла извиняться перед Ритой.
Я делаю глубокий вдох.
— Может быть, тебе, Настя, вспомнить, как мой отец был против нашей свадьбы? — говорю я медленно.
Настя замирает. Её лицо, даже обезображенное отёком, вытягивается.
— Вспомни, — я делаю шаг к ней, сокращая расстояние до минимума, — вспомни, как тебя обижало это решение отца. И его слова о том, что мы не можем быть вместе. Вспомни, как ты плакала ночами, и ты теперь хочешь обижать точно так же свою будущую невестку?
Взгляд Насти вспыхивает чистой и незамутнённой яростью. На секунду мне кажется, что она сейчас бросится на меня с кулаками.
— Глеб, это совсем другое! — шипит она, брызжа слюной.
— Конечно, другое, — я всё же не могу сдержать в себе агрессию и зло усмехаюсь. — В этой семье хотя бы нет отца-алкоголика.
Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Впервые за двадцать два года нашего брака я позволил себе укорить её алкоголизмом её покойного отца.
Она, кажется, даже перестаёт дышать. Только по её здоровой щеке скатывается крупная, блестящая слеза. Она ползёт вниз, к подбородку, оставляя мокрый след.
И эта слеза почему-то меня не трогает. Совсем.
Не чувствую ничего, кроме глухого раздражения и усталости. Не желаю я успокаивать капризы Насти, вытирать её слёзы, говорить, что я был неправ.
Я хочу сейчас быть не здесь, не в этой душной комнате, пропахшей лекарствами и обидой. Я хочу быть рядом с Ритой, которая в тени старой яблони кормит, возможно, моего сына.