Он подаётся в мою сторону. От него пахнет едким потом и резким адреналином, который перебивает даже вонь жареного лука. Ноздри раздуваются.
— Смотрела мне в глаза, — выдыхает он, и я чувствую кислый запах его дыхания. — И рассказывала, что натрахала этого выродка с другим.
Я молчу.
Не шевелюсь.
Если я сейчас дёрнусь, если позволю себе хотя бы на миллиметр расслабить контроль, то я схвачу его за волосы. Вцеплюсь пальцами в его тупую голову, и его наглую, самодовольную рожу несколько раз припечатаю в стеклянный стол.
Кровь. Звон разбитого стекла. Хруст. Крики Ольги, но это только мои фантазии.
Меня одолевает лютая неприязнь и дикое отвращение к Никите. И к самому себе.
Ведь во мне есть та же тьма, что и в Никите.
— Да ещё и легла непонятно под кого, — печально вздыхает Ольга и делает глоток чая из уцелевшей кружки Никиты. Отставляет её на блюдце, промокает губы салфеткой. — Чуть ли не под бомжа, наверное, легла.
Я медленно перевожу на неё недоумённый взгляд.
Ошарашенно моргаю. Тебе бы, гадина, сидеть и помалкивать!
— А с чего такие выводы? — спрашиваю тихо.
— А кто бы ещё на неё позарился? — высокомерно фыркает Никита и подхватывает с блюдца сухой крекер с крупинками соли. Крекер хрустит на зубах, крошки летят ему на рубашку. — Или, может, сняла какого-нибудь придурка в баре и в туалете перепихнулась.
Он жуёт. Слышно, как соль скрипит на эмали.
Не моргаю.
Дышать уже почти не могу от бешенства.
Я опять во всех подробностях представляю, как припечатываю его лицо в стол. Как разбиваю нос: хрящ хрустнет, кровь брызнет на мою белую рубашку. Как ломаю челюсть…
А потом я швыряю Никиту на пол. Пинаю несколько раз в живот. По рёбрам. По печени…
— А я, знаешь, — Никита понижает голос до шёпота. Наклоняется ко мне. — Я вот всё смотрел и смотрел периодически на этого пацана.
Он щурится на меня.
— И замечал, что с ним что-то не так, — усмехается. — И что он и не похож вовсе на меня.
Крутит пальцем у виска.
— И что у него явно уже есть какие-то проблемы.
Откидывается на спинку дивана. Самодовольный, сытый, уверенный в своей правоте и непогрешимости.
— Никита, — говорю я терпеливо. — Ему три месяца. Какие там ты успел проблемы разглядеть?
— Да там уже и в три месяца всё понятно, — Кивает так уверенно, будто он детский психиатр с двадцатилетним стажем. — Понятно, что родила от какого-то отребья.
Кривит губы.
— Вот совсем не удивлюсь, если потом выяснится, что он будет умственно отсталым.
Я не дышу.
Воздух застревает в лёгких, замораживает легкие ледяной злобой.
Рита права.
Этот человек не достоин быть отцом.