ему на грудь. Пальцы сами потянулись к его растрепанным волосам, отодвинули прядь со лба. Он

что-то пробормотал во сне и крепче прижал меня к себе.

И в этом неловком, пьяном, нелепом объятии я вдруг почувствовала то, чего мне так не

хватало все эти недели. Не страсть. Не ярость. А просто… присутствие. Что я не одна.

Пусть ненадолго. Пусть ненормально. Пусть завтра он проснется и снова наденет свою маску.

Но прямо сейчас он был здесь. И это было больше, чем ничего.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к его груди и позволила себе уснуть под звук его сердца и

пьяного храпа.

Я уже и забыла, когда последний раз спала так. Не проваливалась в забытье, измученная

слезами и тоской, а именно спала. Глубоко, спокойно, сладко. Без кошмаров, без просыпаний

среди ночи от ощущения ледяной пустоты рядом. Только тяжесть, тепло и странное, забытое

чувство безопасности.

Я проснулась медленно, нехотя, сквозь дремоту ощущая необычную лень и умиротворение во всем

теле. Впервые за долгие недели я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, как будто меня

вынули из адской круговерти и окунули в теплую, тихую воду. И только потом до меня дошло —

почему, я была не одна.

Макар лежал рядом, крепко спя. Его рука все еще лежала на мне, тяжелая и настоящая,

прижимая меня к себе. Его дыхание было ровным и глубоким, щека прижата к моей голове. Я

замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное перемирие.

Потом мой взгляд упал на окно. В щель между шторами пробивался яркий, уверенный свет. Не

утренний робкий лучик, а полновластный свет дня.

Сердце упало и заколотилось с новой силой. Уже день! Давно день!

— Макар! — я резко приподнялась, выскользнув из-под его руки. — Макар, просыпайся!

Он заворчал что-то нечленораздельное, поморщился и медленно открыл глаза. Они были мутными

от сна, а потом в них поползло недоумение, сменяющееся медленным, холодным осознанием. Он

оглядел комнату, меня, свою растрепанную рубашку. Он явно не понимал, как сюда попал.

Вчерашний вечер был для него провалом.

— Тебе нужно уйти, — прошептала я, сердце бешено стучало где-то в горле. — Сейчас же. Уже

день. Могут увидеть.

Он поморщился, будто от головной боли, и потянул на себя одеяло, пытаясь накрыться с

головой.

— Не кричи, — его голос был хриплым, пропитанным сном и вчерашним виски. — У меня голова

раскалывается.

— Я не кричу! Я серьезно! — я попыталась стащить с него одеяло, но он лишь сильнее вцепился

в него. — Макар, пожалуйста! Может же кто-то увидеть! Горничная, Ира… мама!

Он резко откинул одеяло и сел на кровати. Его взгляд, уже протрезвевший и острый, впился в