От сердца отлегло, когда в потоке чужих равнодушных лиц он наконец различил знакомые черты и теплые глаза, осветившиеся искренней радостью встречи.

* * *

София изумленно оглядывалась, изо всех сил стараясь удержать себя в рамках приличия и не таращиться чересчур откровенно на диковинные фрески, сюжетные мозаики и гобелены, украшавшие стены и потолки с виду обычного, ничем не примечательного здания, куда привел ее Себастьян. Комната, в которой они сейчас находились, занимала весь первый этаж и была почти пуста: только несколько рядов аскетичных скамей из лакированного черного дерева да небольшое возвышение у противоположной от двери стены. Высокие узкие окна, задрапированные темными портьерами, желтые свечи в старомодных тяжелых канделябрах, тишина – все это создавало ощущение мрачноватой торжественности. Пахло чем-то пряным и свежим.

Хозяин дома также был более чем странен: в простом черном костюме, аккуратно причесан, гладко выбрит, со скромным, но в то же время строгим выражением лица. Он выглядел лет за пятьдесят, однако лицо практически не тронули морщины, а волосы – седина. Глаза смотрели спокойно и внимательно.

В целом хозяин производил неуловимое, но четкое впечатление человека не от мира сего.

– Скольких людей ты убил с момента нашей последней встречи, сын мой? – мягко вопрошал он тем временем коленопреклоненного Себастьяна, который ритуально опустил голову в знак смирения и кротости.

– Четверых, отче.

– Скольких ты ограбил? – Размеренная речь святого отца погружала в глубокое спокойствие, похожее на гипнотический транс.

– Одиннадцать человек, отче.

– Сколько раз ты прелюбодействовал?

– Трижды, отче.

Неожиданно для самой себя София густо покраснела. Очевидно, она тоже входила в перечень смертных грехов Серафима. С этой точки зрения девушка никогда не смотрела на поступки – свои или чужие: непривычное, заставляющее многое переосмыслить мировоззрение.

И, наверное, очень непростое.

Подробная опись грехов меж тем неторопливо продолжалась.

– Сколько раз ты солгал?

Себастьян впервые ненадолго задумался.

– Прошу прощения, отче, я затрудняюсь ответить. Мне кажется, ни разу, но, возможно, иногда я лгу самому себе, в самых серьезных… самых главных вопросах.

Святой отец понимающе кивнул.

– Я обязан призвать тебя к покаянию, сын мой, и решительно потребовать отвергнуть путь смерти, которым ты идешь, дабы принять путь жизни, угодный Изначальному Творцу.

– Я не могу сделать этого, отче, – голос Себастьяна был горек, но тверд. – Я не раскаиваюсь. Люди, которых я лишил жизни, умерли легко и быстро, и над каждым я прочитал нужные молитвы. Люди, которых я лишил имущества, и без того достаточно богаты, чтобы угнетать многих. Женщины, которых я лишил чести, не жаловались, кроме того, и до встречи со мной они шли скользкой дорогой.