– Не будем заострять внимание на том, в кого регулярно превращаетесь вы, – под нос себе пробормотал Мелтон, нервно рассмеявшись. – Время романтики заканчивается в юности, это так. Но не преувеличивайте мои грехи. Наука бесстрастна, она не может быть хороша или дурна. Наука есть выражение самой объективности. В чем-то вы правы: иногда ей находят не самое лучшее применение, но в этом нет вины изобретателей или исследователей. Таково наше общество и его болезни – не мне их лечить. Вы не ошибаетесь в ваших подозрениях: все разработки в первую очередь обретают реализацию в военной сфере, но по сравнению с невежеством и хаосом это неизбежное и гораздо меньшее зло. Рано или поздно все открытия применяются и для мирных нужд. Таким образом со временем жизнь простых горожан так или иначе становится лучше и проще.

– Вы говорите его словами, – с беззлобной иронией заметил Карл, широко разведя руками. – Ведь это не ваши мысли, профессор. Прежде вы не соглашались на сомнительные компромиссы с совестью. Вы были не из тех, кто шел по пути наименьшего зла.

– Прежде – может быть, – холодно отрезал глава Магистериума, с большим трудом не поддаваясь на очередную провокацию. – Но вас не было слишком долго, Карл. С тех пор изменилось многое: как в Ледуме, так и в моей душе. Я ученый, в этом призвание и смысл моей жизни. В этом вся моя судьба. На мне лежит ответственность перед обществом. Я не могу позволить себе не использовать данные мне способности… чрезвычайно редкие способности, замечу без лишней скромности. Я должен оставить знания потомкам, подготовить студентов, способных на высоком уровне продолжить развитие передовой науки. И дать новый импульс маховику прогресса! Конечно, он был запущен до меня, но в нашей эпохе именно я тот человек, который ответственен за скорость его дальнейшего вращения. Посмотрите, сколько на меня возложено обязанностей: перед обществом, перед будущим! Это мой путь, и другого не дано. И более я не стану отвлекаться на посторонние дела, не позволю втянуть себя в глупые политические авантюры, теряя дни, отпущенные для работы.

– Я услышал вас, профессор, – терпеливо дождавшись, пока Мелтон замолкнет, подвел неутешительный итог Карл. Голос его был глубок и низок, полон невысказанных предостережений. – Я мог бы пригрозить вам расправой, но не стану делать этого. Я уже понял, что немедленная неизбежная смерть от лап нелюдя для вас гораздо менее страшна, чем возможный будущий гнев вашего дражайшего лорда, в случае если тот узнает о нашей встрече. Но позвольте задать вам последний, личный вопрос. Каково это – приучить себя не чувствовать, больше ничего не ждать? Не жить? Каково это – каждый день притворяться, не имея возможности выговориться, на всем белом свете хоть с кем-то быть искренним? Смотреть в глаза человеку, отнявшему у вас смысл жизни – тот, что был до науки, – и подчиняться?