Когда-то он сказал: «Наш контракт — не тюрьма».

Когда-то я боялась даже подумать о том, что когда-нибудь буду идти к алтарю.

А сейчас он вёл меня к нему.

— Ты как? — тихо спросил он, не поворачивая головы.

— Я не знаю, — ответила я так же тихо. — Я, кажется, вообще ничего не чувствую.

— Это нормально, — усмехнулся он. — Главное — не упади. А то я не донесу.

Я фыркнула, и слёзы, которые я сдерживала последние пять минут, наконец покатились по щекам.

Арсений довёл меня до алтаря, остановился, повернулся ко мне. На мгновение его лицо стало серьёзным, почти торжественным. Он взял мою руку, сжал — быстро, крепко — и передал её Глебу.

И когда его пальцы коснулись моих, я поняла: это происходит.

Это реальность.

Глеб сжал мои пальцы чуть крепче, чем нужно. Почти до боли. Но я не отдёрнула руку — я сжала его пальцы в ответ, и он выдохнул.

— Я перенервничал, — прошептал он одними губами. — Думал, ты не придёшь.

— Я всегда прихожу, — ответила я.

Регистратор, женщина с добрыми глазами и спокойным голосом, начала говорить. Я слышала слова, но не вникала в них. Я смотрела на его лицо — на морщинки у глаз, на шрам над бровью, на то, как он покусывает губу, когда волнуется.

И я думала: вот она, моя семья.

Не та, что я искала все эти годы. А та, которую я создала сама. Шаг за шагом. Через страхи, сомнения, долгие годы молчания — я пришла к этому.

Я пришла к нему.

В какой-то момент регистратор обратилась ко мне, и я ответила.

Не помню, что сказала. Кажется, «да». Или что-то вроде того.

Глеб надел кольцо на мой палец — золотое, простое, без камней. Такое, как я хотела. И когда наши руки соприкоснулись, я почувствовала, как он дрожит.

Он наклонился ко мне, и поцелуй был коротким, почти целомудренным. Но когда он отстранился, в его глазах стояли слёзы.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что дождалась.

Я улыбнулась.

— Спасибо, что передумал.

И мы стояли там, посреди зимнего сада, под мерцающими лампочками, среди полевых цветов в грубых горшках, и я чувствовала, что всё, что было до этого — вся боль, все потери, все ночи, когда я не знала, как жить дальше, — всё это привело меня сюда.

К нему.

К нам.

Глеб

Она шла ко мне, и я перестал существовать.

В прямом смысле. Я — Глеб Корсаков, мужчина, который привык всё держать под контролем, который в сорок лет научился не показывать слабость, который годами носил маску неприступности, — я стоял у этого дурацкого алтаря из веток и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Она была в платье.

В том самом платье.

Я помнил этот эскиз. Много лет назад, когда мы только начали встречаться, она показала мне свой старый блокнот — потрёпанный, в пятнах от кофе, с вырванными страницами. Она листала его быстро, стесняясь, но я успел заметить. Простой силуэт, открытые плечи, никакой пышности, никакого кринолина. Лёгкое, как утренний туман. Она сказала тогда: «Я никогда не надену платье, в котором нельзя дышать». И захлопнула блокнот.