Я всё вспомнил.

Я еле нашёл ателье в спальном районе. Старую женщину с золотыми руками и скверным характером. Она не хотела брать заказ — говорила, что у неё катаракта и она плохо видит. Я пришёл к ней трижды. На третий раз она сдалась, увидев мои рисунки — я перерисовал эскиз по памяти, раз десять, пока не добился идеала.

Я возил ткань сам. Сам проверял каждый шов. Сам стоял над душой, когда она кроила. Я не спал ночами, боясь, что не успею, что она узнает, что я испорчу всё в последний момент.

И вот она стоит передо мной.

Платье сидело идеально. Ткань струилась, облегая её фигуру, открывая плечи, которые я целовал сотни раз. И когда она поняла — когда её взгляд упал на вырез, на крой, на тот самый силуэт из её старого блокнота, — её глаза наполнились слезами.

Я сжал челюсть, чтобы не разреветься самому.

А потом она улыбнулась.

И всё встало на свои места. Все месяцы тайной работы, все бессонные ночи, все сомнения — они растворились в этой улыбке, как сахар в горячем чае.

Я перевёл взгляд направо, туда, где сидела мама.

Она была в платье, которое я выбрал для неё — тёмно-синем, с высоким воротом, идеально подогнанном по фигуре. Она выглядела старше, чем я помнил. Но в её глазах было то, чего я давно не видел. Гордость. Любовь. Покой.

Я вспомнил, как она плакала, когда я сказал, что женюсь. Не от радости — от страха. Она боялась, что я повторю её судьбу. Что я выберу не ту. Что я разобью себе сердце так же, как разбила она.

Я хотел подойти к ней, взять за руку, сказать: «Всё хорошо». Но я не мог — я стоял у алтаря, и весь мир сузился до одной точки.

До неё.

Церемония была короткой. Такой короткой, что я не успел испугаться. Мы сказали «да» почти одновременно — она на полтакта раньше, я на полтакта позже. Я всегда опаздывал в своей жизни. На минуту, на день, на год. Но это был единственный раз, когда опоздание оказалось счастьем.

Потому что я услышал её «да» — и понял, что это правда.

Кольца были из жёлтого золота. Без бриллиантов. Без вычурности. Тёплые, как её руки, когда она сжимала мои пальцы.

Когда регистратор объявила нас мужем и женой, я не поцеловал её сразу.

Я стоял в сантиметре от её губ и смотрел в её глаза. В них было всё: страх, радость, недоверие, счастье. И я хотел, чтобы она запомнила этот момент. Чтобы она знала: я здесь не потому, что так надо. Я здесь потому, что не могу иначе.

— Я люблю тебя, — прошептал я.

— Я знаю, — она улыбнулась, и слёзы покатились по её щекам. — Ты говоришь мне это каждый день.

— И буду говорить.

Я поцеловал её. Мягко. Осторожно. Так, будто она была сделана из стекла.