Налоговые инспекторы приехали через час. Я встретила их с папкой готовых документов и кофе на подносе. Антонина Павловна сидела рядом, поддакивала и предлагала пирожки — уже остывшие, с кухни. Проверка длилась четыре часа. Они перебирали бумаги, сверяли даты, перешёптывались. Я сидела с каменным лицом и думала о том, что если нас раскроют — это конец. Не для Глеба. Для меня. Потому что подпись подделывала я. Он не сидел за компьютером, не подбирал шрифты, не чистил метаданные. Он просто дал команду. А я выполнила.

В какой-то момент один из инспекторов поднял голову, посмотрел на меня и спросил:

— А вы давно здесь работаете?

— Давно, — ответила я. Голос не дрогнул.

— Надо же, — сказал он. — И не боитесь?

Я не поняла, что он имел в виду — может, просто проверял мою реакцию. Но внутри всё сжалось. Я улыбнулась — тренированной улыбкой, которой научилась за годы с Глебом.

— Мне нечего бояться, я просто делаю свою работу.

Они ушли, ничего не найдя. Антонина Павловна заплакала от облегчения. Я налила себе чай — руки всё-таки дрожали теперь, когда всё закончилось. Чай был горячим, обжигал язык, но я не чувствовала вкуса.

Глеб вышел из кабинета, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Ну вот, а ты боялась. Я же говорил — решим.

Я посмотрела на него. Он улыбался — легко, расслабленно, будто ничего не произошло. Будто я не совершила только что должностное преступление. Будто моя карьера, моя свобода, моя жизнь не висели на волоске последние четыре часа.

— Ты даже не спросил, как я это сделала, — сказала я тихо.

— А зачем? — он пожал плечами. — Ты профессионал, я в тебе не сомневаюсь. Слушай, закажи ужин в моём любимом ресторане. Отпразднуем, а?

Он развернулся и ушёл обратно в кабинет. Я осталась стоять в приёмной с холодной чашкой чая и ощущением, что внутри что-то треснуло. Не громко, не резко, а как трескается лёд под ногами — сначала незаметно, а потом ты проваливаешься. И я провалилась. Я стояла на месте, но чувствовала, как уходит пол.

Вечером мы действительно ужинали в его любимом ресторане. Он был доволен, шутил, рассказывал про новый тендер. Я сидела напротив, ковыряла утку вилкой и думала:

«Я преступница ради него. Я была на волоске. Я подделала документы, и если бы они копнули глубже — я бы сломалась. А он даже не спросил, как я это сделала. Ему неинтересно. Ему важно только, чтобы результат был».

Я смотрела на его руки, разрезающие мясо, на уверенные, точные движения — те же самые руки, которые иногда, среди ночи, гладили мою шею, мои волосы. И я не знала, какая из этих рук настоящая.