— Ух ты! — довольно заулыбался малец. — И я могу Творцом стать?

— И ты можешь, — Вольга Богданович взъерошил волосы мальчишке своей рукой, обтянутой сухой и желтой пергаментной кожей. — Если стараться будешь.

— Ну, теперь-то всё стало на земле хорошо?

— Хорошо-хорошо, да не очень-то, — покачал головой мертвец. — Не понравилось кое-кому, что Создатель вознес столь хрупкое создание, как человек, выше всех прочих творений. Один из самых могущественных и прекрасных ангелов, Люцифер, посчитал это величайшей несправедливостью. Он воспылал гордыней и решил, что сам достоин быть равным Творцу. «Почему мы, сильные и безгрешные, должны служить этому слепку из глины?» — крикнул он и увлек за собой треть[1] Небесного воинства. И Началась на небесах война, какой мир еще не видал. Архангел Михаил и верные Богу ангелы сразились с мятежниками. И пал Люцифер с Небес, как молния, в бездну, став князем Тьмы. А вместе с ним пали и все, кто его поддержал.

— А дальше-то что? — зашептал Славик, глаза его горели, а пламя в камине замерло, затихшее, будто прислушиваясь.

— А дальше всё опять пошло наперекосяк, — вздохнул Вольга Богданович. — Добро и Зло смешались на земле, как в кипящем котле. Человек, получив свободу, стал часто выбирать не самый верный путь. И нет на свете ни одной беды, ни одной войны, ни одной слезинки, которая не была бы следствием той самой свободы воли. Люди сами творили свой Конец Света — медленно, по капле, день за днем. Одни — злом, другие — равнодушием…

Мальчик совсем притих, обдумывая услышанное.

— Но это же… не совсем страшная сказка, деда, — наконец произнес он. — Это… какая-то грустная.

— А кто сказал, что сказка о Конце Света весёлой будет? — проскрипел старик. — Так вот, предвидел всё это Творец, и повелел: когда «Чаша грехов и терпения» в мире переполнится, что будет означать, что мир, созданный Им плох и нежизнеспособен — явятся они — Всадники Апокалипсиса, чтобы низвергнуть сей несовершенный мир в горнило Первозданного Пламени. А сам ушел по другим делам… А у тебя, дружок, я смотрю уже глазки слипаются?

Славик, и правда, сладко зевнул, потер кулачками глаза и прижался к угловатому плечу деда.

— Ладно, — прошептал он. — Про Всадников в другой раз… Страшная сказка…- И малец заснул, а пламя в камине почти угасло, оставив лишь багровые угли, которые тихо потрескивали в тишине.

Вольга Богданович посидел еще немного, слушая ровное дыхание внука. Затем осторожно, с неожиданной для мертвеца нежностью, приподнял его. Мальчик бессильно обвис у него на руках, погруженный в глубокий детский сон. Дед нес его в спальню, и ни одна половица не издала ни звука под его ногами. Он уложил Славика в кровать, поправил подушку и укрыл одеялом до самого подбородка, на мгновение задержав взгляд на его спокойном лице.