С каждым мгновением их движения становились всё более вялыми, будто тварь, наконец, осознала: это уже не битва, а приговор. Однако, в самый последний момент, когда казалось, что сопротивление сломлено окончательно, произошёл внезапный «рывок».

Оставшиеся два щупальца, уже почти обратившиеся в дым, резко обрели вещественность, распрямились и взметнулись вверх, словно хлысты, а на их концах за доли секунды выросли сотни костяных крючьев, чёрных, как смертный грех.

— Еще трепыхается, тварь! — выдохнул я, бросаясь в сторону, чтобы не попасть под удар.

Я едва успел отскочить назад — крючья прошли так близко, что одно из них царапнуло по плечу. Ощущения были такими, будто в рану впрыснули что-то ядовито-едкое. Меня бросило в дрожь, на мгновение помутилось сознание, и я почувствовал холодное прикосновение смерти.

Благо, что еще до операции я успел заготовиться универсальными целительными конструктами, которые нужно было просто активировать. Что я и сделал. Дурнота сразу отступила, как и адская боль в плече. Почерневшая рана, пусть и не мгновенно, но затянулась.

Второе щупальце метнулось к Ване, и он едва успел увернуться, уводя в сторону луч Света и оставляя за собой сияющий след, как у падающего метеорита. Споткнувшись о разбитый штатив, Ваня упал на колени, но не прекратил излучение — лишь опустил ладони ближе к полу, направив Свет вглубь воронки.

Тварь, потерявшая одно из щупалец, завизжала, разрывая своим визгом саму ткань реальности. Воздух над воронкой «лопнул», как мыльный пузырь, и на миг открылось нечто — беззвёздное, бесконечное, где не было ни пространства, ни времени, ничего. Но Свет Вани уже ворвался в эту дыру, выжигая всё, что еще осталось от неопознанного чудовища.

Луч Божественного Света пронзил последнее щупальце у основания. И оно, наконец, «сломалось», словно подрубленное дерево. Крючья осыпались, превращаясь в пепел ещё до падения на пол, и сама неведомая тварь тоже обратилась в невесомую пыль.

Воздух в помещении заброшенной лаборатории разом очистился, будто в комнату ворвался свежий ветер с заснеженных горных вершин. Запах формалина и гнили ушёл, оставив после себя лишь лёгкий аромат чего-то свежего. Как после грозы. Воронка сжалась. Кристаллические края провала начали плавиться, как воск, но не капать, а стягиваться, словно зарастающая рана на коже.

В считанные секунды от пролома не осталось и следа. Дверной проём тоже опустел — чёрной плёнки больше не было. И только после этого Ваня, тяжело дыша, рухнул на пол.

Я подбежал, опустился рядом, приподнял его голову.