Шаги гремели, как молот по наковальне, и из прозрачной аллеи, меж двух рядов колб, вышел он. Стальной исполин, закованный в латы угольной черноты, испещренные зазубринами и вмятинами от бесчисленных битв. Его шлем, увенчанный грозными рогами, скрывал лицо, оставляя миру лишь прорезь, из которой исходил его пламенеющий взор. В одной руке он сжимал гигантский меч, который тащился за ним по полу, высекая снопы искр из бетона.

— Твою мать… — почти беззвучно, выдохнул Ваня, осознав, кто к нам приближается.

Левин указал нам на черного рыцаря с деланным радушием.

— Полагаю, представление не требуется?

Но приближающийся рыцарь его напрочь проигнорировал. Его светящийся за опущенным забралом взор был прикован ко мне. И только ко мне. Он сделал еще шаг, и лязг его доспехов отозвался глухим эхом, заигравшим меж стеклянных колб. Он замер, его шлем склонился набок, а из его глубины исторгся низкий грубый голос, больше похожий на рёв раненого бегемота.

— Червь… — проревел он, и обдал меня такой древней ненависть, что моя собственная на миг отступила, уступив место холодному узнаванию. — Как червем был, так им и остался! Ты стал настолько жалок, что не смог управиться даже с собственным сосудом!

Он издал какой-то победный гортанный звук и поднял меч, указывая его острием на мое змеиное тело.

— Посмотри на себя, Чума! Ты не просто жалок — ты смешон! Где твоя истинная суть Вершителя Судеб и Миров? Какой-то жалкий человечек держит тебя в заточении в своей душе, словно трофей! Где твой Венец, Первый? Где твой конь? Ты стал посмешищем в этой ловушке из смертной плоти, и у тебя больше нет власти надо мной! Отныне я Первый Всадник — Раздор!

Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском этот мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого наглого ублюдка, стереть его с лица земли… Заточенный в моей душе Первый Всадник глухо заворчал — каждое слово Второго било по нему больнее любого меча, и я больше не смог сдерживать Чуму.

Да и не хотел, если честно. Гнев Всадника, копившийся века, и моя собственная ярость слились воедино, создавая чудовищный симбиоз. Я чувствовал, как моё сознание, моя личность, всё, что делало меня мной, внезапно отступает, задвигается в тень, в глухой угол собственной души. И я уступил ему место, став всего лишь зрителем, заложником в своём теле.

А на передний план хлынула лавина древнего нечеловеческого сознания. Оно было холодным, безжалостным и бесконечно могущественным. Моё змеиное тело внезапно замерло, а затем начало стремительно меняться, вновь превращаясь в некое подобие человека.