Ваня мрачно хмыкнул, соглашаясь с разведчиком. Машина снова тронулась, теперь уже медленнее и осторожнее, петляя по лабиринту узких заснеженных улиц. Напряжение в салоне постепенно сменилось тягучей, обжигающей усталостью.

Я почувствовал, как каждая мышца ноет от перенапряжения, а в висках стучит отзвук колоссальной магической нагрузки. Мы ехали дальше, оставляя позади призраков ночи и свои собственные сомнения. Впереди были только мрак и бесконечная война.

Еще минут двадцать Шульц, прикусив губу, водил машину по глухим переулкам, сворачивая то в один проезд, то в другой, пока мы не оказались в знакомом тихом квартале уютных частных домиков.

Шульц, как и при нашей первой встрече, не стал ехать сразу к дому, а заглушил мотор, не доехав сотни метров до него. Он прислушался к тишине и, не обнаружив ничего подозрительного, только тогда медленно подкатил к неприметному двухэтажному дому, почти полностью скрытому в глубине небольшого заснеженного двора.

Мы вышли на улицу. Воздух был холодным, густым и неподвижным, словно мир замер, прислушиваясь к отголоскам нашего боя. Ни ветерка. И снова пошел снег — густой, тяжелый, беззвучно падающий хлопьями, застилающий глаза и быстро покрывающий белой пеленой крышу «Опеля» и наши плечи.

Мы молча закурили, стоя у машины. Табак был крепким и горьким, но он успокаивал взвинченные нервы лучше любого успокаивающего. Дым медленно растворялся в неподвижном, снежном воздухе. Никто никого не торопил, и мы медленно «оттаивали» от напряжения последних часов. Переглянувшись, мы бросили окурки, и Шульц кивком указал на калитку.

В прихожей пахло кислыми щами и свежим хлебом. Шульц жил в Германии уже давно и, похоже, как и его жена пристрастился к блюдам из кислой капусты, так уважаемым истинными швабами, особенно баварцами. Ведь не даром, еще со времен Первой мировой, британцы наградили немцев обидной кличкой «Kraut» от «Sauerkraut» — квашеная капуста, которая являлась одни из основных блюд. Ну, и «Sour German», соответственно — «кислый немец».

Нас уже поджидала фрау Шмидт — жена Шульца, хлопотливая женщина с добрыми, но сейчас полными тревоги глазами. Она тут же принялась суетиться, помогая нам снять промокшие от влажного снега пальто.

— О, Господи, да на вас лица нет! — зашептала она, окидывая нас взглядом, полным материнской заботы. — Идите, идите скорее в кухню, грейтесь. Я сейчас ужин подам. Для вас всё оставила, горяченькое, из печи…

Она повела нас в уютную столовую, где на столе уже дымился чугунок с щами, лежала горка черного хлеба и стоял глиняный кувшин с чем-то, что пахло либо квасом, либо домашним пивом. Этот простой, мирный уют после адского хаоса и метафизического ужаса показался самым дорогим и хрупким даром, который только можно было представить.