В одиночку у него не очень-то вышло, поэтому именно он стал духовным стержнем и лидером заговора 20 июля 1944 года, того самого, что войдет в историю как «Заговор генералов». Заговор, который закончится провалом, а сам Бек сделает выбор между позором трибунала и пулей в висок, выбрав последнее.

И теперь этот человек, еще не знающий своей судьбы, но уже давно чувствующий тяжесть надвигающейся бури, сидел перед нами. Шульц, сделав свое дело, вскоре удалился. Бек какое-то время молча изучал нас с Ваней, а его взгляд был тяжелым и оценивающим.

— Герр Шульц сообщил мне о… — начал он, отодвинув чашку. — О вашей… необычной цели. Разъясните мне, почему я должен вам помочь? — Его вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее желание понять наши мотивы. — И, если у вас это получится, я возможно, и окажу вам содействие.

— Потому что мы сделаем это, — просто ответил я. — А у тех, кто только шепчется по углам — кишка тонка, — уверенно глядя в глаза генерала, выдал я. — Мы намерены не болтать языками, а действовать. Вы презираете Вилигута, Левина и их чернокнижников. Мы готовы убрать этих проклятых Богом колдунов.

Бек задумался, его пальцы бесшумно барабанили по столешнице. Он был похож на шахматиста, просчитывающего сложнейший эндшпиль.

— Вы говорите как настоящий солдат, герр Вебер, — наконец произнес он. — Прямо и по делу. Это мне импонирует, хоть вы и из враждебного Германии лагеря…

— А кто вас убедил, что мы враждебны? — Я выдал генералу «очаровательную» улыбку. — Это всё нацистская пропаганда, герр Бек. Вам ли этого не понимать? Если у нас с вами получится для начала ликвидировать этих двух мракобесов — на земле только чище станет. А там, возможно, дойдёт очередь и до фюрера… — многозначительно намекнул я.

— Да, я тоже считаю, что наша многострадальная страна нуждается в серьёзной чистке, — произнес 62-летний отставной генерал-полковник. — Мистическая вакханалия Гиммлера, ничем необоснованные действия Гитлера и его приспешников ведут Германию, да и не только её, к пропасти. Они подменяют здравый смысл колдовскими ритуалами, честь офицера — слепым фанатизмом, а веру — сатанинскими суевериями! Это настоящая болезнь, которая разъедает дух армии, да и сам дух германского народа изнутри. — Он помолчал, но я видел, как в его глазах мелькнула «детская обида». — Но одно дело — желать исцеления, и совсем другое — взять в руки скальпель и решительно отсечь всё прогнившее… Вы хоть понимаете, на что идёте?

— Мы понимаем, — кивнул я, — и полностью отдаем себе отчет, что с нами станет в случае провала.