Старый генерал-полковник замер. Он был протестантом, человеком строгой, почти стоической веры, воспитанным на Лютере и Канте. Его Бог был Богом логики, долга и порядка, Богом, чей лик скрыт за строгими догматами. И вот теперь этот напрочь рациональный и вышколенный прусский ум столкнулся с чем-то, что не поддавалось никаким законам физики или теологии.

Он не видел ангелов и не слышал хоралов. Но он «ощутил». Ощутил прикосновение безусловной, всепрощающей Благодати. Это была та самая Благодать, о которой говорили богословы всех конфессий, но которую его собственная церковь описывала сухими, схоластическими терминами.

Это было чувство полной защищенности, словно он, седой старик, несущий на своих плечах грех целой нации, вдруг стал маленьким ребенком, которого держит на руках любящий отец. Все его внутренние смятения, вся его горечь и все сомнения были за мгновение смыты этим потоком чистейшего Божественного Света.

В его душе что-то перевернулось. Рационалист, скептик, штабной офицер, всю жизнь полагавшийся на карты и отчеты разведки, вдруг «узнал» что-то новое. Узнал истину не через доказательства, а через откровение. Он понял, что стоит перед чем-то бесконечно добрым и бесконечно могущественным. И это «что-то» было на стороне этих двух загадочных русских.

Когда свет угас, в кафе воцарилась оглушительная тишина. Генерал медленно открыл глаза. Он смотрел на Ваню не с ужасом или отвращением, а с благоговейным трепетом. Его рука непроизвольно дрогнула, и он едва не перевернул свою чашку с остывшим кофе.

— Так вы… не колдуны, — прошептал он, и его голос внезапно сорвался. В нем не было уже ни капли брезгливости, только потрясение и жажда понять. — Это… это было… Божественное? Mein Gott… Вы — не из Тьмы. Вы… из Света.

Он замолчал, пытаясь перевести дух. Его взгляд блуждал по нашим лицам, пытаясь найти хоть какое-то «земное» объяснение произошедшему, но не находил его.

— Я служил Германии всю свою жизнь, — наконец сказал он, и его слова прозвучали как признание. — Я верил в Бога, как меня учили. Но то, что я только что почувствовал… Это было словно прямое прикосновение Его руки, — выдохнул Бек, и его глаза внезапно наполнились влагой. Прусский генерал, никогда не позволявший себе публичной эмоциональности, не пытался этого скрыть. — Я не думал… не предполагал, что такое возможно за пределами храмовых стен. Хотя слышал, что вы, русские, применяете против живых мертвецов Левина что-то этакое… Но я отказывался в это верить, — признался он.

Он отпил глоток холодного кофе, и его рука уже не дрожала. Взгляд его стал ясным и решительным, словно он наконец-то получил долгожданное подтверждение свыше.