Когда часы на башне пробили полночь — низкий, гулкий звон, поплывший над Академией, — я скомандовала остановиться. Голос охрип. В горле першило. Ноги гудели так, будто я сама прошла весь этот ад вместе с ним. Лайам рухнул на скамейку у края полигона — тяжело, всем весом, так, что доски жалобно застонали. Его рубашка была мокрой насквозь, хоть выжимай. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, по вискам текли струйки пота. На руках — на предплечьях, на ладонях — красовались несколько настоящих царапин и синяков, результат неудачного падения на щебень. Он был измотан. Выжат. Опустошен. Но в его глазах — в этих невозможных серых глазах — все еще горел огонь.
— Ты жестокая, — выдохнул он, откидывая голову на спинку скамейки. Грудь все еще вздымалась часто, но дыхание уже выравнивалось. В голосе не было обиды. Только усталость — глубокая, до костей. И что-то еще, что я не смогла сразу распознать. Что-то теплое, почти нежное. Благодарность? Восхищение? Удивление от того, что он выдержал?
— Я эффективная, — поправила я, протягивая ему флягу с водой. Фляга была холодной — я захватила ее из общежития, и она успела остыть на вечернем воздухе. — Завтра повторим. И послезавтра. И каждый день до твоей практики. Ты понял?
Он взял флягу — и наши пальцы соприкоснулись. Его пальцы были горячими, шершавыми, дрожащими от напряжения. Мои — холодными, тонкими, с чернильными пятнами на подушечках. Я вздрогнула. От прикосновения по руке пробежал электрический разряд — острый, жгучий, совершенно неожиданный. Он заметил. Я видела по его глазам — он заметил, как я дернулась, как расширились мои зрачки, как приоткрылись губы. Но он ничего не сказал. Только улыбнулся. Той самой улыбкой — медленной, теплой, чуть кривоватой, — от которой у меня всегда подкашивались колени. Даже сейчас, когда я стояла на твердой земле, я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Спасибо, Эйра, — сказал он тихо. Голос прозвучал интимно, почти интимно, как будто мы были не на пустом полигоне под луной, а где-то в гораздо более уединенном месте. — За все.
— Не за что, — ответила я, отворачиваясь. Отвернулась резко, слишком резко, чтобы это выглядело естественно. Заправила выбившуюся прядь за ухо. Поправила планшет, хотя он и так висел ровно. — Мне просто нужен твой успех. От этого зависит мой грант. Ничего больше.
— Конечно, — сказал он, и я услышала в его голосе смех. Тихий, бархатный, обволакивающий. — Только грант. Ничего личного. Разумеется.
Я не ответила. Просто пошла к выходу с полигона, чувствуя, как горят щеки, как колотится сердце, как дрожат колени. И всю дорогу до общежития я спиной чувствовала его взгляд. Теплый. Пристальный. Нежный. Не отрывающийся ни на секунду.