Я открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Воздух застрял в горле, потому что он был прав. Чёрт бы его побрал, он был абсолютно, стопроцентно прав. Я ответила. Я хотела этого поцелуя так же сильно, как боялась его. И он это знал. И я это знала. И эта тишина между нами была громче любых криков.
— Ты невыносим, — прошептала я одними губами, сдаваясь.
— Ты тоже, — ответил он с той же нежностью, глядя мне прямо в глаза. — Но я к этому уже привык, Эйра. И знаешь что? Мне это нравится.
Он развернулся первым. Медленно, словно давая мне время сбежать или окликнуть его. Но не оглядываясь. Он зашагал вперёд — туда, где в сгущающихся сумерках уже скрылись наши друзья. А я стояла на дороге, как соляной столб, всё ещё прижимая ладонь к горящим губам, и смотрела ему вслед. Его спина, обтянутая лохмотьями, была прямой. Сердце колотилось в горле, заглушая все разумные мысли. Я не знала, что чувствую — злость, стыд, страх или что-то совсем другое. Что-то, чему я больше не могла и, самое страшное, больше не хотела сопротивляться. Что-то, что расцвело во мне буйным цветом прямо посреди выжженной пустоши.
Я догнала его через минуту. Сердце всё ещё грохотало, ноги заплетались, но я догнала его. Он ничего не сказал. Просто покосился на меня, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, но такой тёплой улыбке. И мы пошли дальше вместе — плечом к плечу, не касаясь друг друга, но между нами больше не было той стены, которую я строила три года. Его поцелуй разрушил её до основания, разнёс в пыль, и я стояла посреди этих руин, не зная, хочу ли я её восстанавливать. И с ужасом осознавая, что ответ на этот вопрос — нет.
Глава 35
Я проснулась не плавно, не мягко, не так, как просыпаются по утрам выходного дня, когда солнце нежно ласкает веки, а сознание лениво выплывает из дрёмы. Нет. Меня выдернуло из сна рывком — грубо, безжалостно, будто невидимая исполинская рука схватила за шкирку и вышвырнула из черного омута бессознательного в суровую реальность. Я распахнула глаза так резко, что на мгновение перед ними всё поплыло — серые тени, бледные лучи рассвета, очертания мебели. Воздух вырвался из легких судорожным, рваным выдохом, словно я и правда только что вынырнула с десятиметровой глубины, где меня держали, не давая вздохнуть.
Сердце… О боги, сердце! Оно не билось — оно колотилось, гремело, грохотало где-то у самого основания горла, в яремной ямке, пульсируя так, что я чувствовала этот бешеный ритм даже кончиками пальцев, впившихся в скомканную простыню. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот внутренний шторм, и почувствовала сквозь тонкую ткань ночной рубашки, как кожа пылает. Она горела. По телу, от самой макушки, от корней волос до самых пят, разливалось то самое, предательское, вязкое, как патока, тепло. То, от которого щеки вспыхивают алым, а колени становятся ватными, непослушными, будто из них разом вынули все кости.