Мои руки уже выхватывали из сумки нужные пучки трав, ступку, маленький походный котелок. Но его горячие, сухие, чуть шершавые пальцы вдруг неожиданно сомкнулись на моем запястье. Это движение было настолько слабым, почти невесомым, что я замерла на месте. Я посмотрела на него. Его глаза, блестящие от лихорадочного жара, смотрели на меня с выражением такой глубокой, такой пронзительной благодарности, смешанной с усталостью, что у меня мгновенно перехватило горло, а сердце пропустило удар.
— Эйра, — прошептал он, облизывая сухие губы. — Пожалуйста. Просто побудь со мной. Вот так, рядом. Просто держи меня за руку. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.
Я смотрела на его бледное, измученное лицо, на синие тени под потускневшими глазами, на его длинные, красивые пальцы, которые сейчас были такими беззащитными на моем запястье, и чувствовала, как внутри меня что-то рушится и одновременно возрождается. Весь мой гнев, весь мой страх, вся моя ярость — всё это схлынуло, оставив после себя только звонкую, кристально чистую нежность.
Я медленно выдохнула, и с этим выдохом ушло всё напряжение. Я отложила ступку в сторону, крепко, но бережно сжала его пылающую ладонь обеими руками и поднесла ее к своим губам, чтобы согреть своим дыханием его ледяные пальцы.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Хорошо, Лайам. Я здесь. Я остаюсь. И я никуда не уйду. Обещаю тебе. Клянусь своей магией.
Глава 45
Время остановилось. Нет, оно не просто замедлилось — оно схлопнулось, сжалось до размеров этой комнаты, до четырех стен, пропитанных запахом трав, болезни и чего-то щемяще-родного. Всё время до возобновления занятий я провела в комнате Лайама. Буквально. С того самого момента, как дрожащая реальность вытолкнула меня за порог его двери, и я увидела его — бледного, горячего, беспомощного, словно сломанная птица, — я перестала существовать для внешнего мира. Я даже не думала уйти. Сама мысль об этом казалась предательством, ударом в спину. Моё место было здесь. Рядом с ним. Навсегда.
Первый день стал моим личным адом и моим искуплением одновременно. Температура пылала в нём, как адское пламя, пожирающее его изнутри. Я никогда не видела Лайама таким: всегда собранный, язвительный, сильный до зубовного скрежета, а теперь — восковая кожа, пересохшие губы, ресницы, дрожащие на ввалившихся щеках. Его лихорадочный сон был беспокойным, рваным; он то проваливался в беспамятство, то выныривал из него с диким, захлебывающимся кашлем. Каждый приступ звучал так, будто его грудную клетку рвали изнутри когтями — он сотрясал всё его тело, выворачивая лёгкие наизнанку, и в эти моменты я умирала вместе с ним. Умирала от собственного бессилия.