Я не просто лечила его. Я боролась за него. Замешивала травяные отвары с какой-то первобытной яростью: нежные лепестки ромашки, золотистый липовый цвет, горькая кора ивы — мои пальцы помнили каждую пропорцию наизусть, но сейчас я вкладывала в это зелье нечто большее. Я вливала в каждую каплю свою волю, свою любовь, свой страх. Меняла холодные компрессы на его пылающем лбу каждые полчаса; вода в тазу нагревалась почти мгновенно, впитывая его жар. Я сидела на краю кровати, положив руки ему на грудь, и направляла энергию — мою магию, текучую, тёплую, золотистую, словно жидкий солнечный свет. Она струилась сквозь мои ладони, проникала под его кожу, обволакивала каждое воспалённое волокно, и я физически ощущала битву внутри него — моя целительная сила сталкивалась с тьмой инфекции, разбивая её на тысячи осколков. Я чувствовала, как его дыхание, прежде свистящее и поверхностное, становилось ровнее, глубже. Как чудовищный жар, сжигавший его заживо, медленно, нехотя, отступал, словно дикий зверь, которого загнали в угол. И когда на рассвете второго дня он наконец открыл глаза — по-настоящему открыл, осознанно, а не в бреду — я едва не разрыдалась от облегчения.
На второй день ему стало лучше. Заметно лучше. Он уже мог сидеть в постели, опираясь на подушки, и выглядел почти как прежний Лайам, только очень уставший и какой-то прозрачный. Он попытался шутить, и эта попытка прозвучала как самая прекрасная музыка.
— Знаешь, быть пациентом у лучшего целителя Академии определенно имеет свои преимущества, — прохрипел он, и в его голосе, несмотря на слабость, проскользнули знакомые искорки.
Я оторвалась от помешивания очередного отвара — на этот раз укрепляющего, с имбирём и мёдом — и приподняла бровь.
— Преимущества? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя внутри всё пело от его улыбки. — Лайам, ты пугаешь меня до полусмерти, не предупреждаешь, что валяешься с температурой, под которой можно плавить металл, и называешь это преимуществом? Ты вообще представляешь, что я пережила за эти сутки?
— Ну, — он улыбнулся шире, и улыбка всё ещё была слабой, но уже абсолютно настоящей, живой, его собственной. — Зато ты здесь. Со мной. Наедине. Разве это не преимущество? Четыре стены, ты, я и полная изоляция от внешнего мира. Я бы сказал, что это моя лучшая болезнь.
Я закатила глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на пол, но сдержать ответную улыбку не смогла. Она предательски расползлась по лицу, тёплая и глупая. В такие моменты я ненавидела его обаяние. И обожала его.