Глава 5 Лийам
Лайам ap’Шайн сидел в пустой аудитории, и тишина здесь была особой — не умиротворяющей, не учебной, а тяжелой, давящей, как затишье перед самым страшным, сокрушительным ударом. Он смотрел на закрытую дверь, за которой всего минуту назад исчезла Эйра, и в груди у него разгоралось такое пламя, что воздух, казалось, вот-вот воспламенится, заискрит, взорвется. Пламя, состоящее из ярости, бессилия и чего-то еще — чего-то темного, первобытного, собственнического, что он так долго пытался в себе задушить и что теперь рвалось наружу, сметая все преграды.
В коридоре стихли ее шаги. Легкие, стремительные, чеканные, полные ледяного достоинства. Она не побежала. Не стала догонять, кричать, выяснять отношения. Она ушла. С прямой, как струна, спиной, с высоко поднятой головой, и это бесило его даже больше, чем если бы она обернулась и влепила ему звонкую, хлесткую пощечину. Она просто исчезла, растворилась в полумраке коридора, оставив после себя только тонкий, едва уловимый запах лекарственных трав, старых книг и чего-то неуловимо сладкого, и чувство невосполнимой, разъедающей душу потери.
Рядом звенел, вибрировал, ввинчивался в висок голос Лейлы — пронзительный, назойливый, как сверло дантиста, как комариный писк над ухом.
— … и вообще, как ты мог, Лайам? Она же никто! Абсолютно никто! Какая-то серая, бесцветная целительница с четвертого курса, которая даже не умеет нормально одеваться, которая даже не красится, которая…
— Замолчи.
Слово упало в гулкую тишину пустой аудитории, как стреляная гильза на каменный пол — тяжело, звонко, окончательно. Лайам медленно, очень медленно повернулся. До этого момента Лейла видела его только одним: ленивым, снисходительным, вечно полуулыбающимся красавчиком, который позволял ей виться вокруг себя, позволял прикасаться, позволял думать, что она — особенная. Сейчас перед ней стоял совершенно другой человек. Его глаза — обычно цвета штормового моря, серые с темным ободком, — стали черными, бездонными, как омуты, в которых плескалось что-то древнее, опасное, первобытное. Воздух в аудитории сгустился, стал вязким, как раскаленная смола, и Лейла инстинктивно, повинуясь животному страху, сделала шаг назад, больно ударившись лопатками о твердый дверной косяк.
— Ты, — сказал он тихо, почти ласково, и в этом шепоте слышался хруст ломающегося льда, хруст костей. — Ты только что испортила то, над чем я работал две недели. Ты понимаешь это? Осознаешь?
Он не кричал. Крик был бы милосерднее, проще, понятнее. Его голос струился холодом, от которого у Лейлы свело живот, а по спине побежали ледяные мурашки размером с кулак.