— Ты молодец, — прошептала она наконец. — Ты справилась. Я знаю, как тебе было трудно. Знаю, как ты его… в общем, знаю. Но ты справилась. И завтра ты справишься снова. И послезавтра. И через месяц. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Слышишь? Ты — сильная.
Я не ответила. Просто легла, свернулась калачиком под одеялом — тем самым клетчатым, бабушкиным, — и закрыла глаза. Багира тут же переползла ближе, уткнулась холодным носом мне в щеку, вздохнула и замурлыкала. Слезы текли беззвучно, впитываясь в подушку, оставляя соленые разводы на наволочке. Я плакала так до поздней ночи — тихо, без всхлипов, без звуков, без единого движения. Плакала обо всем, что потеряла. О любви, которой не было. О доверии, которое разрушили. О брате, который предал. О себе — той наивной, глупой, счастливой девочке, которая умерла сегодня в тени колоннады, подслушав чужой разговор.
А потом, когда слезы наконец кончились — когда тело исчерпало все запасы влаги, а сердце исчерпало все запасы боли, — пришла темнота. Глубокая, спасительная, милосердная темнота. В ней не было ничего — ни боли, ни предательства, ни его серых глаз, ни его голоса, ни его прикосновений. Только пустота. Только покой. Я провалилась в сон, как проваливаются в омут — без всплеска, без борьбы. И последней мыслью, которая мелькнула в угасающем сознании, была: «Как я теперь буду жить дальше? Как вообще можно жить с такой дырой в груди? Как вообще можно жить дальше, когда весь твой мир оказался иллюзией?»
Ответа не было. Была только темнота. И она была прекрасна.
Глава 48
Воздух в коридоре женского общежития был спертым и густым, пахнущим нагретой пылью, приторными духами, которые выплескивали из флаконов первокурсницы перед свиданиями, и едва уловимым запахом жженого сахара — так пахли охранные чары, наложенные комендантшей. Лайам ap’Шайн стоял посреди этого коридора, и его фигура — высокая, в идеально скроенном черном мундире боевого факультета, который сейчас казался ему смирительной рубашкой — отбрасывала длинную, уродливую тень на вытертый ковер.
Он смотрел на дверь.
Обычную деревянную дверь с потускневшей латунной цифрой «17». Из-под щели не пробивалось ни лучика света. Тишина за ней стояла такая глубокая, такая могильная, что у Лайама заложило уши, будто он нырнул в ледяную воду. Это была тишина склепа, а не комнаты, где еще час назад она смеялась, собираясь на этот проклятый бал.
Она только что сказала ему уходить.
Голос Эйры — обычно искристый, как разбитое вдребезги шампанское, звенящий сталью, даже когда она злилась, даже когда выкрикивала ему в лицо, что он невыносимый болван — прозвучал глухо. Бесцветно. Это был голос не из плоти и крови, а из пустоты. Так говорят маги, в которых не осталось ни капли резерва. Так говорят смертельно раненные, когда боль уже настолько велика, что организм перестает ее воспринимать, оставляя лишь ватную агонию.