Я смотрела на него. Он смотрел на меня.
Между нами стоял Феликс, переводивший взгляд с одного на другого с явным, хотя и сдержанным интересом. В воздухе повисло напряжение — не злое, но ощутимое, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я чувствовала, как щёки начинают заливать жаром — от неожиданности, от растерянности, от того, что меня застали здесь, в мужском общежитии, почти в полночь, и застал именно Лайам, который, я была уверена, не упустит возможности позлорадствовать. Или сделать какие-то свои, непонятные мне выводы.
Я слышала, как стучит моё сердце — так громко, что, казалось, этот стук разносится по тихому коридору. Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь — объяснить, спросить, потребовать, — но слова не шли. Они путались в голове, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь, не успев сложиться в связную фразу. Я пришла к некроманту за помощью, рискуя быть замеченной, а нашла своего главного раздражителя, который чувствовал себя здесь как дома. И теперь стояла на пороге, не в силах вымолвить ни слова, глядя в его насмешливые серебряные глаза.
Лайам чуть склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла лёгкая улыбка — та самая, от которой у меня всегда поднималось раздражение, смешанное с чем-то ещё, чему я отказывалась давать имя. Он, кажется, прекрасно понимал моё замешательство и не спешил его развеивать. Напротив, он наслаждался им — каждой секундой моего молчания, каждым моим неуверенным вздохом.
Феликс кашлянул, привлекая внимание, и я наконец перевела взгляд на него, но так и не смогла выдавить из себя ни звука.
В коридоре было тихо. Только где-то далеко скрипнула дверь, и ветер за окном шуршал листвой, но все эти звуки доносились словно из другого мира. Мой мир сейчас сузился до этого дверного проёма, до бледного лица Феликса и тени, отбрасываемой лампой из комнаты, до фигуры Лайама, удобно устроившейся в кресле и смотревшей на меня с выражением, которое я не умела читать.
Я стояла на пороге, чувствуя себя замерзшей и потерянной, и не могла вспомнить ни одного слова из тех, что так тщательно продумывала по дороге сюда.
Глава 18
Лайам ap’Шайн не любил проигрывать. Сама мысль о поражении была ему отвратительна — она пахла кислым потом неудач, звучала скрежетом несмазанных доспехов и ощущалась на языке как прогорклое масло. Он выигрывал всегда. Турниры, дуэли, споры, внимание женщин, уважение преподавателей — всё это давалось ему с той же легкостью, с какой он дышал. Но этот вечер тянул на полное, безоговорочное, сокрушительное фиаско.